Я с самого начала говорила — найди себе достойную жену. Из приличной семьи, с образованием, воспитанную. А не эту Марьяну, которая только и делает, что рыдает по своей Марте.
Марьяна шагнула вперёд. В её голосе звенела ярость, которую она едва сдерживала.
— Вы пять лет изводили меня за закрытыми дверями! Обзывали «деревенщиной», «нищенкой», «приживалкой». Приезжали специально, когда Богдана не было дома, чтобы устроить мне скандал. Прятали мои вещи, портили еду, которую я готовила, распускали сплетни среди соседей. А когда появлялся ваш сын — изображали заботливую Ларису!
Богдан резко обернулся к жене.
— Почему ты молчала? Почему ничего не сказала?
— Потому что ты не слушал! — выкрикнула Марьяна. — Каждый раз ты твердил одно и то же: «Мама просто волнуется». «Мама хочет как лучше». «Маме одиноко — не будь к ней жестокой». А твоя Лариса тем временем методично выдавливала меня из твоей жизни!
Лариса фыркнула.
— Ну вот и началось. Очередной припадок. Я ведь предупреждала тебя, сынок: она нестабильная. Ей бы лечиться надо было, а не семью строить.
Богдан молчал. Его взгляд скользил по испорченному платью, по испачканной скатерти, по лицу матери — на котором не отражалось ни капли раскаяния. И вдруг он вспомнил тот вечер три года назад — день смерти Марты. Тогда Марьяна так горько плакала, что он боялся: она задохнётся от рыданий. А Лариса сидела в углу и холодно бросила: «Ну хватит уже ныть. Не первая и не последняя умерла».
Он провёл ладонью по лицу.
— Мама… — тихо произнёс он. — Уходи.
Лариса моргнула несколько раз подряд, будто пытаясь осознать услышанное.
— Что?
— Уходи из нашей квартиры. Сейчас же.
Свекровь рассмеялась резко и зло; её смех напоминал скрип старых качелей на ветру.
— Богданчик… Ты что-то путаешь! Это Я твоя мать! Я тебя родила! Воспитала! Кормами своими вскормила! А эта… эта уличная приблуда…
— Это моя жена, — перебил он спокойно. — Женщина, которую я люблю и которую ты мучила все эти годы… пока я был слепым идиотом.
Он подошёл к Марьяне и взял её за руку. Она вздрогнула от неожиданности этого жеста.
— Мам… Я всё понимаю теперь, — продолжил Богдан мягко. — Тебе тяжело после папы… Ты боишься остаться одна… Но это не даёт тебе права разрушать мою семью. Ты перешла черту сегодня окончательно… Это платье было единственным напоминанием о маме для Марьяны… И ты его уничтожила собственными руками…
Лицо Ларисы побледнело до мелового оттенка: она поняла — привычные уловки больше не действуют. Сын смотрел на неё без прежней привязанности; в его глазах читалось лишь горькое разочарование.
— Пожалеешь ещё… — прошипела она зло. — Вы оба пожалеете! Эта змея бросит тебя сразу же после того как вытянет всё возможное! А я буду смотреть!
Схватив сумку с дивана и даже не оглянувшись назад, она направилась к двери быстрым шагом. Уже у выхода остановилась и обернулась:
— Запомни это навсегда: жёны приходят и уходят… А мать у человека одна!
Дверь захлопнулась так громко, что люстра дрогнула под потолком от удара воздуха.
В квартире воцарилась гнетущая тишина. Марьяна стояла неподвижно с ладонями у лица; плечи её подрагивали от эмоций.
Богдан подошёл сзади и осторожно обнял её за плечи:
— Прости меня…
Она прошептала сквозь пальцы:
— За что?
— За все эти пять лет… За то, что был слепым… Что предпочитал закрывать глаза… Мне проще было думать: ты преувеличиваешь… чем признать правду о собственной матери…
Марьяна повернулась к нему лицом; глаза были красными от слёз… но в них светился огонь освобождения вместо боли или злости.
— Ты действительно мне поверил? Не ей?
Богдан ответил тихо:
— Я увидел выражение её лица тогда… когда она говорила про твою маму… Там не было ни грамма сочувствия или печали… Только довольство… Будто она этого давно ждала…
Он поднял со стола испорченное платье; бисер продолжал осыпаться на пол мелкими искрами света… но очертания вышивки ещё угадывались в складках ткани.