— Мы всё восстановим, — произнёс он. — Найдём самого опытного мастера. Пусть это обойдётся дорого — неважно.
Марьяна покачала головой.
— Уже не получится, Богдан. Мама всё вышивала вручную. Каждый шов был её. Это невозможно повторить.
— Тогда… — он замолчал на мгновение. — Тогда сохраним то, что осталось. Из уцелевших фрагментов сделаем что-то новое. Панно или рамку с вышивкой… Что-нибудь, чтобы память о ней жила дальше.
Марьяна взглянула на него с удивлением. За все годы их брака он впервые говорил не о Ларисе, а о её маме.
— Ты серьёзно?
— Полностью. И ещё… мы переедем. В другой район. Подальше от… — он не закончил фразу, но Марьяна поняла его без слов.
Она прижалась к нему крепче. Впервые за долгое время — без страха, что Лариса внезапно появится с очередной «дружеской» критикой и упрёками.
— Я думала, ты никогда не выберешь меня, — прошептала она ему в плечо.
— Я всегда был на твоей стороне, — ответил он тихо. — Просто мне было легче закрывать глаза и делать вид, будто мама идеальна… чем признать правду.
Снаружи заходило солнце. Тёплый свет заливал кухню янтарным сиянием, превращая рассыпавшийся бисер в мерцающие искры звёздного света. Марьяна подняла голову и посмотрела в окно на закатное небо.
Она вспоминала Марту: как та сияла от счастья на свадьбе, как обнимала её перед тем как войти в зал: «Будь счастлива, доченька. И никому не позволяй себя унижать. Ты сильная… даже если пока этого не знаешь».
— Мамочка… — прошептала Марьяна сквозь улыбку и слёзы, глядя вдаль за стеклом окна. — Я справилась… Я больше не молчу.
Богдан крепко прижал жену к себе. Они стояли посреди разбросанных бусин и разрушенных воспоминаний прошлого… Но теперь это уже было началом чего-то нового.
Через месяц они перебрались в другую квартиру на противоположном конце города. Лариса пыталась звонить им без конца, приезжать неожиданно и устраивать сцены у подъезда дома. Но Богдан оставался твёрдым в своём решении: спокойно и чётко обозначил границы общения.
— Лариса, я тебя люблю как мать… Но если хочешь быть частью моей жизни — научись уважать мою жену. Без этого никак нельзя дальше идти вместе.
Лариса осталась прежней: продолжала жаловаться родственникам о том, что «невестка настроила сына против родной матери». Но Марьяне было уже всё равно: она больше не была той запуганной женщиной, которая молчала ради спокойствия в доме.
Однажды вечером она достала из шкафа коробку с сохранившимися кусочками платья матери. Богдан сдержал обещание: они отнесли ткань мастеру-реставратору и из бисерной вышивки сделали аккуратное панно в деревянной раме.
Марьяна повесила его над изголовьем кровати.
— Теперь мама всегда рядом со мной… — сказала она тихо и поправила рамку пальцами дрожащими от волнения.
Богдан подошёл ближе и обнял её за плечи:
— Как думаешь… она бы одобрила?
— Что именно?
— То, что ты перестала терпеть молча…
Марьяна впервые за долгое время улыбнулась по-настоящему: открыто и спокойно.
— Мама всегда говорила мне: «Не бойся ссориться ради правды, доченька… Бойся тишины внутри себя – она разрушает душу».
И это была правда… Молчание действительно отравляет изнутри… А голос лечит душу…
Лариса так никогда и не извинилась перед ней – умела только обвинять да обижаться вслух… Но теперь это уже была проблема самой Ларисы – а никак не Марьяны…
Она закрыла коробку с остатками ткани – туда же положила старую записную книжку со списком всех обидных слов свекрови… Раньше записывала туда всё – чтобы помнить и простить потом… Но теперь этот список ей больше был ни к чему…
Она так и не простила Ларису по-настоящему… но отпустила всё это тяжёлое прошлое – а это совсем другое чувство…
Из кухни донёсся голос Богдана:
— Ужин готов! Идёшь?
— Уже бегу!
Марьяна ещё раз взглянула на панно над кроватью – бисер переливался под светом лампы так ярко… словно кто-то подмигнул ей издалека…
«Я горжусь тобой, доченька», — услышался ей голос Марты где-то глубоко внутри сердца…
И впервые за пять лет она почувствовала себя дома по-настоящему…