— Она услышала, как мы утром поссорились. Решила, что между нами всё серьёзно испортилось. И понесла это дальше.
— Она ведь не из вредности.
— Богдан, — сказала я тихо, — мне безразлично, из вредности или нет. Татьяна стояла под дверью нашей спальни, подслушивала, а потом пересказала всё родне. Ты осознаёшь, что произошло?
Он осознавал. Это было видно: сидел, уставившись в пол, с выражением человека, который всё понял, но не представляет, как исправить ситуацию.
— Что Леся сказала? — спросила я.
— Поинтересовалась, как у нас дела. Передала, что Татьяна волнуется.
— Татьяна волнуется, — медленно повторила я.
— Оксанка…
— Подожди. Она вмешалась в нашу жизнь, додумала лишнего, разнесла по родственникам — и при этом волнуется она?
— Она мать, ей свойственно переживать.
— Богдан, если мать действительно переживает за сына, она звонит ему. А не его тёткам.
Он ничего не ответил.
Ближе к вечеру раздался ещё один звонок — от двоюродной сестры отца Богдана, Ярины, которую мы за всю жизнь видели от силы три раза. Она сообщила, что до неё дошли слухи о том, что у нас «не всё гладко», и добавила, что «молодым нужно уметь уступать». Богдан поблагодарил и завершил разговор.
— Это всё? — уточнила я.
— Пока да.
Но на этом не закончилось. В течение следующих трёх дней позвонили ещё двое. Двоюродный брат отца Богдана прислал короткое сообщение о том, что «семье важно держаться вместе». Роксолана тоже вышла на связь — говорила долго, почти шёпотом, с тяжёлыми вздохами.
К телефону я не подходила. Богдан отвечал сдержанно, уверял, что у нас всё в порядке, затем запирался на кухне и продолжал разговор там. Возвращался хмурый и молчаливый.
На четвёртые сутки я сказала:
— Это нужно прекратить.
— Понимаю.
— Ты поедешь к ней?
— Да.
— Я еду с тобой.
Он удивлённо посмотрел.
— Зачем?
— Потому что обсуждают мою жизнь. И я хочу сама всё сказать.
— Оксанка, так будет только хуже.
— Хуже уже некуда.
Возразить ему было нечего. Мы отправились вместе.
Татьяна жила в двухкомнатной квартире на противоположной стороне города. Она почти сразу открыла дверь, увидела нас вдвоём и молча отошла в сторону.
— Проходите.
Мы вошли. Она повела нас на кухню и машинально поставила чайник — привычное движение.
— Татьяна, — начала я, — нам нужно поговорить.
— Говори, — ответила она. Голос звучал спокойно, но пальцы суетливо расставляли чашки.
— Нам звонили Леся, Ярина, Тарас, Роксолана. Все с разговорами о том, что у нас проблемы и что семью нужно спасать.
Она ничего не сказала.
— Это вы им рассказали?
— Я переживала.
— О чём именно?
— О том, что у вас творится.
— А что у нас творится?
— Я слышала, как вы ссорились.
— Мы поссорились и помирились. Так бывает у всех. Но вы решили посвятить в это родственников.
— Я всего лишь поговорила с Лесей.
— Леся позвонила нам. Потом Ярина. Затем Тарас. Теперь телефон разрывается каждый день от советов людей, которых мы едва знаем. И всё началось после вашего разговора с Лесей.
Татьяна поставила чашку и повернулась к Богдану.