Мы немного посидели в тишине.
— В любом случае, — произнесла я, — это не повод позволять твоей матери управлять тобой и унижать меня.
Богдан со мной согласился.
— Я… всю жизнь испытывал страх, — признался он после короткой паузы. — Боялся, что если не буду ей подчиняться, она перестанет меня любить. А теперь, похоже, до меня дошло: возможно, она никогда и не испытывала ко мне настоящей любви… Раз уж на такое решилась.
Теперь настал мой черед кивнуть в знак согласия.
***
Утром следующего дня он позвонил матери и включил громкую связь.
— Мама, — сказал он уверенно, — мы с женой обсудили всё и решили: больше никаких воскресных обедов не будет…
— Это ещё как это вы с женой решили?! — тут же вспыхнула Феврония. — А моё мнение теперь ничего не значит?!
— Мы с Вероникой — самостоятельная семья, — спокойно ответил Богдан. — И пока ты перед ней не извинишься, обедов по воскресеньям не будет.
— Я? Извиняться перед ней?! — взвизгнула свекровь. — С какой стати?!
— Я всё сказал. Думай сама.
— И за что же я должна просить у неё прощения?! — продолжала кричать она.
— Хотя бы за то варенье, — спокойно заметил муж.
Феврония ненадолго замолчала, а затем задала вопрос:
— То есть я могу вычеркнуть тебя из завещания?
— Да.
— Ну смотри… — проговорила она с обидой в голосе. — Имей в виду: ты сам сделал этот выбор.
Богдан завершил звонок и повернулся ко мне с лёгкой улыбкой. Я подняла вверх большой палец в знак одобрения.
Разумеется, Феврония так и не принесла мне извинений. Она слегла с повышенным давлением и обзвонила всех родственников с рассказами о том, как её сын её предал. С тех пор прошёл чуть больше месяца. Воскресные обеды прекратились окончательно; Богдан с матерью больше не общается.
Что касается завещания – исключила ли она его оттуда или нет – мне неизвестно.