Андрей не сразу понял, почему она молчит. Но спустя мгновение догадался. Он подошёл, опустился рядом.
— Владислава была неправа. Просто… она по-другому это видит.
— А ты как считаешь? — спросила Ганна, не поднимая взгляда.
Он развёл руками — жест, ставший для него почти рефлексом.
— Я между двух сторон. Пойми, она ведь тоже мне близка.
— А я кто тебе?
— Ты — жена. Но она — мать.
Ганна резко поднялась. В её движении чувствовалась решимость, хотя голос выдавал волнение:
— Тогда определяйся. Или мы семья, или ты продолжаешь жить под диктовку своей матери.
Он промолчал.
Она ушла на кухню, открыла ноутбук и начала просматривать объявления о съёме жилья. Пусть тесно, пусть за деньги — зато своё пространство. Свобода дышать и не делить кухню с «временно поселившимся родственником».
И всё чаще в голове звучал один и тот же вопрос: может быть, именно так распадаются семьи? Не из-за измены телесной, а из-за предательства доверия? Из-за тишины там, где должно быть участие?
— Ганна, ты серьёзно? — Андрей стоял у дверного проёма и смотрел на неё так, будто она предложила переехать в землянку. — Это же чужая квартира… съёмная… Там теснота сплошная: кухня крошечная, ванная без кафеля…
— Да, Андрей. Серьёзно. Потому что я больше не выдерживаю ни твою маму с её «пока поживёте», ни Данила в трусах у холодильника. Я человек! А не постоялец в собственном браке!
Она стояла с пакетом в одной руке и коробкой в другой. На полу лежал чемодан: пара джинсов, два свитера, документы и ноутбук — всё необходимое для жизни на выход.
— Подожди… Ну зачем так резко? Ты ведь не такая…
— Андрей… — выдохнула она устало. — Мне нужен ты. Без «мама сказала», без «Данилу сейчас тяжело». Без всего этого фона. Я устала чувствовать себя лишней рядом с тобой. А ты?
Он снова промолчал. А иногда молчание говорит громче слов.
Прошло две недели.
Ганна сняла комнату в коммунальной квартире. Хозяйка — Мотря — оказалась спокойной женщиной без лишних вопросов и разговоров по душам. Но уже вечером поставила на стол тарелку борща и оставила записку: «Просто так… Чтобы было немного теплее».
И впервые за долгое время Ганна заплакала не от боли или обиды — от облегчения. Всё было скромно до убогости… но по-человечески тепло.
Андрей писал ей сообщения и пару раз звонил: говорил о том, что думает над всем этим; признавался: ему тяжело; упоминал о том, что Данило вроде бы нашёл жильё и скоро съедет… Но Ганна больше не верила во временность происходящего. Потому что дело было вовсе не в Даниле… А в том простом факте: желание Андрея оставаться хорошим сыном всегда перевешивало её боль как жены.
Однажды вечером раздался звонок от Владиславы.
— Алло?
— Ганна… здравствуй… — голос свекрови звучал неожиданно мягко и даже растерянно. — Я узнала… что ты ушла… И мне неловко…
— Уже поздно…
— Послушай… Наверное… мне стоило иначе поговорить тогда… Просто я боялась за Данила… Он ведь без крыши над головой остался бы… А ты сильная… Ты работаешь… Ты всегда будто сама справлялась со всем…