— Вера много чего говорит.
Повисла тишина. Лишь кузнечики стрекочут, да где-то вдалеке слышен гул трактора.
Лариса смотрит на меня так, будто видит впервые. А я стою. И ощущаю… свободу. Впервые за восемь лет.
— Ты что, совсем страх потеряла? — голос у неё дрожит.
— Возможно.
— Алексей узнает…
— Пусть узнаёт.
В этот момент из дома выходит Вера:
— Что за шум? — спрашивает она.
— Светлана отказывается грядки копать, — докладывает Лариса.
Вера переводит взгляд на меня. Долго смотрит. Пристально, оценивающе.
— Не хочешь?
— Не хочу.
— И что ты предлагаешь?
— Ничего не предлагаю. Это ваша дача, ваши грядки. Вам и решать, что с ними делать.
Молчание становится почти осязаемым. Тягучим, как густой кисель.
— Восемь лет, — наконец произносит Вера. — Восемь лет ты здесь как дома.
— Не как дома, — отвечаю я спокойно. — Как бесплатная рабочая сила.
— Мы тебя не заставляли…
— Заставляли. Постоянно просили: вскопай грядки, выполи траву, натаскай воды… А когда урожай собирали — вдруг выяснялось, что помидоры сами выросли и сами в банки закатались.
Лариса фыркает:
— Много на себя берёшь!
— Может быть, — пожимаю плечами я. — А может просто устала всё это терпеть.
Устала жить чужими правилами. Устала быть удобной для всех. Устала молчать тогда, когда внутри всё кричит от несправедливости.
Из дома выходит Алексей: лохматый, сонный — видно только проснулся после дневного сна на диване:
— Что происходит? — спрашивает он хрипло.
Лариса тут же поясняет:
— Твоя жена устроила бунт!
Алексей смотрит на меня с недоумением:
— Светлана?
Я спокойно говорю ему:
— Я больше не собираюсь копать ваши грядки. Я устала от этого всего.
Он пытается возразить:
— Но мама…
Я перебиваю:
— Мама может сама копать. Или Лариса пусть займётся этим делом — у неё ведь дети уже взрослые и помогают ей по хозяйству?
Алексей явно теряется:
— Ты в своём уме? Мы же семья! Мы должны помогать друг другу!
Я смотрю ему прямо в глаза:
— Какая семья? Твоя? Тогда почему работаю только я одна?
Он молчит. Потому что нечего сказать в ответ на правду такую простую и очевидную… как грязь под ногтями после очередной прополки огорода.
И тут неожиданно говорит Вера:
— Не хочешь копать — не надо…
Все замирают в напряжении вместе с кузнечиками.
Она добавляет спустя паузу:
— Но и урожаем тогда не пользуйся!
Я киваю без колебаний:
— Договорились! Сейчас всё есть в магазинах и без лопаты можно прожить спокойно… И больше сюда не приеду вообще!
Алексей аж покраснел от удивления:
— Как это не приедешь?!
Я отвечаю твёрдо:
— А вот так! Мне чужая дача ни к чему!
Он пытается удержать меня последним аргументом:
— Но мы же семья…
Я оборачиваюсь напоследок и говорю тихо, но отчётливо:
— Семья бывает там, где все равны… А здесь я просто прислуга для всех вас…
Разворачиваюсь и направляюсь к машине. Сердце стучит громко-громко… Руки дрожат… Но я иду вперёд. Первый раз по-настоящему туда, куда хочу сама…
Позади доносятся голоса: растерянные… раздражённые…
Алексей кричит мне вслед:
― Вернись!
Но я даже не оборачиваюсь. Сажусь за руль… завожу мотор… И еду прочь отсюда: прочь от грядок… от халатов… от чужих ожиданий и чужой жизни…
Передо мной дорога: пустая… светлая…