Хмурый осенний вечер 1946 года неторопливо спускался на деревню, окрашивая небосвод в глухие, тоскливые оттенки уходящего дня. Мария замерла на краю пустыря, не сводя взгляда с багровой полосы заката. В воздухе смешались запах сырой листвы и дым из труб — становилось все прохладнее, а назойливые комары кружили у ее усталого лица. И все же, несмотря на холод и насекомых, она не находила в себе сил сдвинуться с места.
Ноги казались тяжелыми, словно налитыми свинцом, и не желали нести ее обратно — туда, где начиналась ежедневная изматывающая борьба. Эта жизнь выжала из нее все соки: постоянное чувство долга давило на грудь камнем. Особенно угнетали мысли о свекрови, Галине. Ее присутствие в доме ощущалось как бесконечный суд, где Мария неизменно оставалась виноватой. Казалось, старуха подпитывается ее силами, истощая их бесконечными упреками и придирками.
Но перед самой отправкой на фронт она дала слово Дмитрию, своему мужу. Пообещала заботиться о его матери, не бросать ее одну. И нарушить клятву не могла. Да и, по сути, у сварливой старухи больше никого не осталось. Дочь, Лариса, три года назад уехала в город, каким-то чудом устроилась в местный театр и, по слухам, выступала там на сцене, чем, как считалось в деревне, позорила семью.
Мария усмехнулась с горечью. А она сама — лучше ли? Разве ее поступки чище? Замужняя женщина, мать двоих детей, она вынуждена была ходить к Сергею, председателю колхоза, униженно выпрашивая хоть какую-то помощь — лишь бы раздобыть кусок хлеба. Иного способа выжить не было. Чтобы дети не пухли от голода, приходилось душить гордость и заставлять молчать совесть.
Тяжело вздохнув, словно вместе с воздухом выпуская всю накопившуюся боль, Мария все-таки шагнула вперед. Потом еще раз. И медленно побрела к дому, который давно перестал быть для нее родным.
— Где тебя носит, окаянная? — встретила ее на пороге Галина, грозно сведя брови. — Лариса и Владимир уже изголодались, во рту маковой росинки не было, а ты где-то шляешься!
— Так в чем дело, мама? Щи в печи, могли бы и сами разлить…
— Вместо того чтобы огрызаться, лучше бы вовремя домой приходила да семью кормила! Я еле хожу, дыхание перехватывает, каждый шаг — мука, а тебе и дела нет!
«Не от болезни ты задыхаешься, а от злости», — мелькнуло у Марии. Не вступая в спор, она сняла с полки тарелки, расставила их на столе и, подхватив ухватом чугунок, вынула из печи дымящиеся щи, поставив на подставку.
Выйдя во двор, она позвала детей. Те сразу же прибежали. Мария сама была голодна, но под тяжелым взглядом Галины кусок в горло не лез.
— Опять к Сергею бегала? — процедила свекровь. — Ублажала?
— Нет. Работала на ферме.
— Врешь! Был бы жив мой сын, он бы тебя приструнил. Срам один.
— Мама, прошу вас, не при детях. Сколько можно?
— Пусть знают! — взвизгнула Галина. — Мамка у них гулящая!
Глупая, злоязычная женщина. Все ведь понимает, но не может удержаться. В этот раз терпение Марии лопнуло.
— Лариса, Владимир, вы поели? Идите козочку покормите, я вас позову, — спокойно сказала она.
Дети быстро поднялись и выскользнули во двор. Ссоры были для них привычным делом.
— Послушайте, Галина. Не вам меня судить, когда ваша родная дочь, Лариса, ноги задирает перед чужими людьми на сцене.
— Это искусство! А твое — грязь!
— Грязь? — голос Марии задрожал. — Благодаря этой «грязи» вы сейчас щи едите не пустые! Вчера пироги с картошкой были — тоже благодаря этому! Или забыли, как в прошлом году лебеду жевали? Как Владимир в больницу попал, потому что от голода опух?
— Ты меня хлебом попрекаешь? Да как ты смеешь!
— Вы сами начали! И знаете… я больше так не могу. Завтра попрошу Сергея выделить мне дом покойной Людмила. С меня хватит.
— Вот Дмитрий вернется — спросит с тебя!
— За что будет спрашивать, за то и отвечу. Если вернется. Но вы знаете — похоронка пришла еще в сорок третьем.
— Сердце матери чувствует… — всхлипнула Галина.
— Нет у вас сердца! — Мария резко поднялась и вышла к бане, где с утра натаскала воды. Сложив дрова, она занялась растопкой — хотелось смыть с себя и усталость, и горечь разговора.
— Мамочка, — тихо позвала Лариса, коснувшись ее плеча. — Бабушка тебя не любит? Почему она такая злая? Раньше вы дружили…
— Ты еще мала, чтобы это понять. Подрастешь — разберешься. Идите в дом.
Когда дети ушли, Мария опустилась на лавку в предбаннике и закрыла глаза. Сегодня она действительно была у Сергея. А потом долго сидела у реки, собираясь с силами. Галина прекрасно понимала, зачем невестка ходит к пожилому вдовцу — не от любви. Просто ради выживания.
Да, переступив через себя. Женщины в селе косились, перешептывались. Кто-то осуждал, кто-то завидовал. Семь свежих крестов на кладбище напоминали о недавнем голоде. В документах писали разные причины, но все знали правду.
В прошлом году, когда Галина лежала без сил, а Мария спасала сына, председатель отправлял обозы с картофелем в город — государственный налог. Отменить его он не мог. В отчаянии Мария пришла к Сергею, прижав к груди икону в серебряном окладе — память о бабушке. Хотела выменять ее на ведро картошки.
— Не нужна мне икона. И отчет у меня сведен, — отрезал он.
— Сергей, прошу вас. Ради детей.
— У Светлана четверо, и ничего. — Его взгляд был тяжелым. — Убери икону. Лучше зайди, чай попей… да будь поласковее.
Она поняла. С отвращением к себе и к нему переступила порог. Спустя час возвращалась с несколькими сморщенными клубнями и мешочком муки. Его закрома были полны — в отличие от остальных. Но попробуй пожалуйся — сама же окажешься виноватой.
С тех пор он время от времени звал ее. С продуктами стало чуть легче, Украина понемногу оправлялась после войны, но страх голода не отпускал, и Мария продолжала эти унизительные визиты. Два месяца назад Сергей ночью принес козленка. Она спрятала его в сенях и строго велела детям молчать. Те уже слишком многое понимали для своего возраста.
Галина, увидев животное, сразу догадалась. И хотя ела с аппетитом, не упускала случая уколоть невестку, называя грешницей.
Искупав детей и ополоснувшись сама, Мария легла спать. Воды хватило бы и для свекрови — но пусть сама позаботится о себе. На язвительные слова силы находятся, найдутся и на умывание. Мария подозревала, что болезни у той не так уж серьезны.
Едва на востоке занялась заря, она отправилась на ферму — начиналась дойка. Закончив работу, Мария шла домой, когда увидела, как к ней бегут запыхавшиеся Лариса и Владимир.
— Мама, скорее!
— Что случилось? — у нее все похолодело внутри.
— У нас гости!
Сердце на миг замерло. Неужели Дмитрий? Вернулся вопреки похоронке?
— Кто? Папа?
— Нет, тетя Лариса! И не одна — с братиком!
— Подождите… с каким братиком?
— С Иван. Сама увидишь!
Мария ускорила шаг, а потом почти побежала. Войдя во двор, она поднялась на крыльцо.