Мальчик оказался рыжим.
Не русоволосым и не с лёгкой медной искрой — именно рыжим. Ярким, почти вызывающим, будто этот цвет кто-то нарочно выбрал. Медсестра уложила его в кроватку у окна, аккуратно подоткнула пелёнку и тихо вышла. Я остался стоять, не отрывая взгляда.
Оксана лежала, повернувшись лицом к стене. Сказала, что вымоталась. Я молча согласился.
Ещё бы не вымотаться — роды есть роды. Я сам едва держался на ногах после трёх часов в коридоре с пластиковым стаканчиком давно остывшего чая.
И всё же взгляд снова и снова возвращался к сыну.
Мой отец — темноволосый. Я — такой же. Оба деда, прадед, которого я видел только на старой фотографии в рамке, — все с тёмными волосами. Максим, наш старший, уродился в меня: тёмная шевелюра, серые глаза, ямочка на скуле. Мария чуть светлее, больше в Оксану, но тоже никак не рыжая.
Я вынул телефон и написал матери короткое сообщение, без вступлений:
«У нас в роду рыжие были?»
Ответ пришёл почти сразу:
«Нет. А что случилось?»
Я заблокировал экран и снова посмотрел на младенца. Он спал, смешно сморщив нос. Лицо — будто чужое.
Я убеждал себя, что это просто растерянность. Что к утру всё станет на свои места: зайду в палату, возьму его на руки — и внутри что‑то щёлкнет, как это было с Максимом, как когда-то произошло с Марией.
Оксана повернулась ко мне.
— Ну как он тебе?
— Хороший, — ответил я.
Голос прозвучал спокойно, даже слишком. Это меня самого удивило.
Она устало улыбнулась и снова закрыла глаза. Я опустился на стул у окна. За стеклом тянулся март — серый, винницкий, с грязными сугробами на козырьке соседнего корпуса.
Михайло — так мы решили назвать сына, если родится мальчик. Имя выбрала Оксана.
Я сидел и размышлял о рыжем цвете. В памяти всплывала школьная генетика: рецессивный признак, способный перескочить через поколения и проявиться неожиданно. Формулы, таблицы Менделя — я цеплялся за любые объяснения, как человек в воде хватается за доску.
В нашем роду рыжих не было. Никогда.
Хотя, если честно, я ведь не знаю всех. Может, какая-нибудь прабабка. Может, кто-то задолго до того, как начали делать фотографии.
Оксана задремала. Михайло сопел в своей кроватке. Я продолжал сидеть.
Домой я вернулся около одиннадцати. В лифте нашей девятиэтажки на Лизюкова на стене красовалась нацарапанная брань — я видел её каждый день и будто не замечал. Сегодня же задержался, разглядывая буквы слишком долго.
Максим уже спал. Мария ждала меня на кухне — в пижаме с мишками, девятилетняя и серьёзная, почти взрослая.
— Папа, братик родился?
— Родился.
— Рыжий, да? Мама говорила, может быть рыжий.
Я застыл в дверях.
— Мама говорила?
— Ну да, — Мария зевнула. — Давно ещё. Что у неё в семье были рыжие, какая‑то прапрабабушка.
Я усадил её к себе на колени, обнял. Тёплая, сонная, пахнет зубной пастой.
— Иди спать, — тихо сказал я.
— А ты?
— Сейчас приду.
Она ушла в комнату, а я остался на кухне. Холодильник мерно гудел. На дверце — рисунок Марии: дом, солнце и четыре человечка. Внизу детской рукой выведено: «Наша семья».
Я смотрел на этот рисунок и думал о том, что, как мне казалось, в роду у Оксаны рыжих никогда не было.