Она распахнула дверь, взглянула на меня и молча отошла в сторону, давая пройти. Ни единого вопроса. Поставила чайник. Мы устроились под навесом среди яблонь, которые ещё стояли голыми, и долго сидели в тишине.
Наконец она произнесла:
— Я видела его фотографию. Ту, что ты отправил из роддома.
Я лишь кивнул.
— Роман… — Она сделала паузу. — Я не понимаю, как это можно объяснить генетикой.
— Никак, — ответил я.
Её ладонь легла поверх моей — тёплая, в прожилках, старая.
— Что собираешься делать?
— Для начала поговорю с ней.
* * *
Я выбрал вечер, когда дети были у её матери. Выходные Оксана спланировала заранее: сказала, что нам нужно побыть вдвоём, с новорождённым непросто, пусть бабушка возьмёт старших.
Михайло спал в кроватке в спальне. Мы сидели на кухне: она с чашкой чая, я — глядя в тёмное окно.
— Мне нужно кое-что тебе показать, — произнёс я.
Открыл почту и положил телефон перед ней экраном вверх.
Она взяла его в руки. Читала долго, хотя текста там была всего одна строка.
Потом аккуратно положила телефон обратно. Её пальцы не дрожали. Именно это спокойствие почему-то ранило сильнее всего.
— Когда? — спросил я.
Она не ответила.
— Оксана. Когда?
— Два года назад, — тихо сказала она. — Это длилось восемь месяцев. Всё закончилось ещё до того, как я узнала о беременности.
— Кто это был?
— Это уже не имеет значения.
— Для меня имеет.
Она впервые подняла глаза и посмотрела прямо.
— Богдан. С работы. Он давно уволился, уехал. Это ничего не изменит.
Я поднялся и подошёл к окну. Во дворе возились чужие дети — кто-то даже выкатил велосипед, несмотря на апрельский холод.
— Ты понимала, что ребёнок может быть не моим.
Это прозвучало не как вопрос.
— Я надеялась… — Она запнулась. — Думала, всё обойдётся. Что рыжие волосы — это просто…
— Не обошлось.
— Роман…
— Шестнадцать лет, — сказал я, удивляясь собственному ровному голосу. — Шестнадцать лет я был уверен, что знаю тебя.
— Ты и сейчас знаешь.
— Нет.
Из спальни донёсся шорох — Михайло пошевелился, но не заплакал. Снова стало тихо.
Оксана подошла ближе.
— Роман, он ни в чём не виноват. Это ребёнок. Он уже родился.
Я смотрел на неё и понимал: в этом и заключалась вся жестокость ситуации — она права. Михайло ни при чём. Он уже здесь. Рыжий, живой, спящий за стеной.
— Ты хочешь, чтобы я воспитывал чужого сына и делал вид, будто ничего не случилось?
— Я хочу, чтобы ты не ломал семью.
— Её сломала ты. Раньше меня.
Она заплакала — без истерики, просто слёзы тихо покатились по щекам. Я смотрел и ощущал лишь пустоту там, где должно было быть хоть что-то.
— Сегодня я больше не готов это обсуждать, — сказал я. — Мне нужно время.
Я надел куртку и вышел.
До часа ночи просидел в машине, никуда не трогаясь. Смотрел на освещённые окна нашей квартиры.
Мне казалось, что время всё расставит по местам. Что утром появится ясность, и я пойму, как поступить. Что существует верное решение — его просто нужно отыскать.
Но правильного ответа не было.