Но единственно верного решения так и не нашлось. Существовал лишь выбор из двух неверных вариантов.
* * *
Минуло шесть месяцев.
Я арендую однокомнатную квартиру на Остужева. Пятый этаж, лифта нет — он работает только с девятого, потому что я живу в пятиэтажной части дома. Ежедневно поднимаюсь пешком. Сосед этажом ниже по вечерам включает телевизор на полную громкость. Со временем я свыкся.
С детьми встречаюсь по выходным. Максим приходит, почти не разговаривает со мной, ест молча, уткнувшись в телефон — ему тринадцать, возраст непростой. Мария болтает о школе, держит меня за руку. Мария воспринимает происходящее легче — а может, просто не до конца осознаёт.
Михайло остался с ней. Я не стал оформлять его на себя — в свидетельстве о рождении в графе «отец» прочерк. Оксана не возражала. Адвокат объяснил, что при наличии теста я вправе не признавать отцовство. Я этим правом воспользовался.
Правильно ли поступил — не знаю.
Иногда по ночам думаю о нём. О рыжеволосом мальчике, которому сейчас восемь месяцев. Он ни в чём не виноват — разум это понимает. Но всякий раз, когда представлял, что беру его на руки и называю сыном, внутри будто захлопывалась тяжёлая дверь. Я не смог переступить через себя.
Возможно, это слабость. А может, попытка защититься. Не знаю.
Богдан появился спустя месяц после моего ухода — Оксана сама рассказала, ничего не скрывая. Он вернулся в Винницу. Видится с Михайло. Хочет ли по-настоящему стать ему отцом — не знаю. Теперь это уже не моя забота.
Развод оформили в мае. Квартиру я оставил им — раз детям, значит, так и должно быть. Сбережения сняли и поделили поровну, как положено по закону. Алименты плачу на Максима и Марию. Это без сомнений — они мои дети.
Мама звонит каждый вечер. Спрашивает одно и то же: поел ли, выспался ли. Я отвечаю. Про Оксану она не заговаривает. Мудрая женщина.
На прошлых выходных Мария вдруг спросила:
— Папа, а ты к нам вернёшься?
Я посмотрел на неё. Девять лет, и повсюду рисует солнышки.
— Нет, солнышко.
— Почему?
Что я мог сказать? Что её мама восемь месяцев жила с другим, и я не в силах это принять? Что Михайло — не мой сын, и видеть его каждый день было бы для меня непосильно? Что шестнадцать лет я строил дом, который в итоге оказался не моим?
— Так вышло, — ответил я.
Она серьёзно кивнула и взяла с тарелки пирожок.
Я был уверен, что буду ненавидеть Оксану до конца жизни. Но ошибся — злость исчезла быстро, примерно через три недели после того разговора. Осталось другое. Даже не боль. Скорее пустота там, где раньше была жизнь.
Пятнадцать квадратных метров. Сосед с громким телевизором. Пешком на пятый этаж.
Мне казалось, что я знаю свою жену. Что понимаю свою семью. Что шестнадцать лет вместе — это весомо.
Оказалось, это всего лишь отрезок времени.
Скажите честно: он поступил правильно, отказавшись от Михайло? Или ребёнок ни при чём, и следовало остаться?
Если история откликнулась — поддержите. Новые рассказы выходят каждую неделю.