Ярина стояла рядом, и по её щеке скатилась одна-единственная слеза — молчаливая, но выразительная. Последующие несколько дней стали для Михайла временем внутреннего преображения. Он отменил своё выступление, сославшись на «непредвиденные обстоятельства личного характера», чем поверг в замешательство весь свой секретариат. По вечерам он читал мальчикам сказки, медленно ведя пальцем по строкам. Играл с ними в прятки в небольшом саду у шале — его внушительная фигура нелепо выглядывала из-за тонких берёзовых стволов. С терпением настоящего мастера он объяснял, почему трава зелёная, а небо — синее, находя в этих детских вопросах больше смысла, чем в самых сложных философских трудах.
Пришёл вечер отъезда. Он стоял у входа в шале и ощущал, как рушится прежний уклад его жизни.
— Я не хочу быть для них отцом на выходные, Ярина. Я хочу быть тем папой, который забирает их из школы, учит кататься на велосипеде и ворчит из-за разбросанных игрушек. Я хочу всего этого — со всеми заботами, слезами и бессонными ночами.
— Ты хочешь войти в дом и сразу стать его хозяином, — ответила она спокойно. — А этот дом строился пять лет без твоего участия. Его стены помнят боль.
— Тогда хотя бы позволь мне постучать… И я буду стучать каждый день. Без спешки. Пока ты не решишь впустить меня.
Она долго смотрела ему в глаза — и наконец в её взгляде появилось что-то похожее на надежду.
— В конце месяца мы возвращаемся в Лондон. У Романа утренник в садике. Он будет пчёлкой. Если захочешь… можешь приехать.
— Я обязательно приеду, — пообещал он тихо.
— И однажды… мы расскажем им всю правду, — добавила она после паузы.
— Когда я скажу это им… — голос Михайла звучал твёрдо и уверенно, как металл под прессом времени, — это будут не просто слова. Я докажу свою любовь каждым прожитым днём.
Прошло несколько недель. В Лондоне моросил холодный осенний дождь. Михайло стоял за чугунной оградой школьного двора и нервно поправлял галстук: он не заключал сделку века — он ждал самого важного решения своей жизни.
Когда занятия закончились и из дверей выбежала шумная толпа детей, Михайло затаил дыхание… И вдруг увидел их: Роман с Мирославом заметили его почти сразу; они замерли лишь на миг перед тем как их лица озарились неподдельной радостью узнавания.
Они бросились к нему с раскинутыми руками и закричали так громко и искренне:
— Тату! Тату!
Они налетели на него с такой силой любви, обвивая шею своими маленькими ручками, что он опустился прямо на мокрый асфальт коленями вниз — не замечая ни холода дождя, ни сырости под ногами… только тепло их тел да собственные слёзы радости наконец нашли выход наружу.
Он поднял голову… И увидел Ярину: она стояла неподалёку и улыбалась сквозь слёзы; её взгляд говорил без слов: «Путь будет долгим… Но ты можешь начать идти уже сегодня».
Когда-то он считал своим наследием логотипы на небоскрёбах Киева или статьи о нём в деловых журналах; верил в цифры биржевых котировок как символ успеха… Но теперь всё изменилось: держа сыновей крепко прижатых к себе и глядя женщине напротив прямо в глаза — той самой женщине, которую никогда по-настоящему не забывал…
Он понял: настоящее наследие строится не из стекла или стали… Оно рождается здесь — среди мокрых листьев школьного двора осенью; оно живёт в объятиях; оно звучит одним словом: «тату». Словом дороже всех миллиардов мира.
И именно сейчас он начал его создавать заново.