Фотографировалась с ним для семейных альбомов — но ни один из этих снимков так и не занял места в рамках на стенах её квартиры, хотя портретов самой Екатерины там насчитывалось не меньше двух десятков.
Свёкор Михайло относился к Павелу совершенно по‑другому. С первого же дня он принял мальчика как родного: учил его шахматным партиям, брал с собой в зоопарк и планетарий, украдкой покупал мороженое, пряча это от Оксанки, которая строго следила, чтобы сын не злоупотреблял сладким.
На супругу Михайло давно перестал обращать внимание. За тридцать пять лет брака они привыкли жить бок о бок, почти не соприкасаясь: у каждого — свой круг забот, свои интересы, своя тишина.
Оксанке такой формат семейной жизни казался странным, но вмешиваться она не считала нужным.
Два месяца назад всё пошло иначе.
Тогда Оксанка трудилась в страховой компании в центре Киева, в старинном доме на Мясницкой улице. В один из дней в офисе прорвало отопительную трубу, и руководитель распустил сотрудников раньше обычного.
Домой она добралась около трёх часов дня — вместо привычных шести.
Открыв дверь своим ключом, она разулась в прихожей и вдруг уловила голоса, доносившиеся с кухни. Разговаривали двое: Данило и его мать.
— Этот мальчик нам не подходит, — голос Екатерины звучал настойчиво, почти наставительно, как всегда, когда она пыталась повлиять на сына. — Тебе нужен настоящий наследник. Твой ребёнок, твоя кровь.
А не посторонний, которого ты содержишь за собственные деньги.
— Мама, хватит. — В голосе Данило слышалась усталость. — Мы уже не раз возвращались к этому.
— И будем возвращаться, пока ты не осознаешь, какую глупость совершил. Эта женщина просто пользуется тобой, Данило.
Ей требовался обеспеченный муж, чтобы он оплачивал её жизнь и её ребёнка. Разве это не очевидно?
Посмотри на неё — ни приличного образования, ни связей, ни…
— У неё высшее образование. Экономический факультет, между прочим.
— Харьков! — Екатерина фыркнула с таким пренебрежением, словно речь шла о кружке кройки и шитья. — Это не образование, а формальность.
Оксанка замерла в прихожей, прижавшись к стене. Она боялась даже шелохнуться — вдруг предательски скрипнет паркет или вырвется вздох.
Сумка тянула плечо, туфли остались у двери, пальто она так и держала в руках.
— Мне безразлично, что ты думаешь, — твёрдо произнёс Данило. — Я люблю Оксанку. Я люблю Павел.
Это моя семья.
— Вот именно — твоя семья должна быть родной, а не чужой!
Послушай, Данило, я понимаю, ты привязался к мальчику. Но ведь можно родить своих детей.
Настоящих, родных. А эту… эту женщину можно устранить.
— Что значит «устранить»?
— Ну, развестись. Или… создать такие условия, чтобы она сама ушла.
Оксанка тихо приоткрыла дверь и выскользнула из квартиры. Спустившись на два этажа, она остановилась на лестничной площадке, пытаясь выровнять дыхание.
Затем вышла на улицу, дошла до ближайшего магазина, купила молоко и хлеб и вернулась спустя сорок минут — будто только что приехала с работы.
Она не стала ни выяснять отношения, ни требовать объяснений, ни ставить ультиматумы.
Вместо этого начала размышлять.
И через неделю приняла решение.
***
Екатерина появилась в гостиной спустя несколько минут после того, как Оксанка заняла своё место за столом. Свекровь вошла с широкой улыбкой, раскинув руки так, словно ожидала оваций.
На ней было изумрудное платье с жемчужными пуговицами; волосы уложены в салоне с утра, ногти покрыты нежно‑розовым лаком в тон помаде.
Гости оживились, кто‑то даже захлопал. Людмила поднялась навстречу сестре и расцеловала её в обе щёки.
Екатерина величаво опустилась во главе стола, поправила салфетку на коленях и оглядела присутствующих взглядом королевы. Затем её глаза остановились на Оксанке.
Они встретились взглядом.
Свекровь чуть заметно прищурилась — так, что никто не обратил внимания, — и мизинцем поправила уголок губ. Оксанка прекрасно знала этот жест.
Так Екатерина без слов подчёркивала своё превосходство, напоминая невестке о её месте.
Оксанка отвела глаза и взяла бокал с минеральной водой. Шампанское сегодня её не интересовало.
Ей требовалась ясность мыслей.
Тосты следовали один за другим: за здоровье именинницы, за её неувядающую красоту, за мудрость, долголетие и семейное счастье.
Екатерина принимала поздравления с достоинством: кивала, улыбалась, иногда скромно опускала взгляд — ровно настолько, чтобы это выглядело уместно.
Затем настал черёд подарков.
Людмила вручила комплект постельного белья из египетского хлопка в коробке с золотой лентой. Бывшая коллега по проектному институту подарила сертификат в спа‑салон на полный курс процедур.
Ростислав с супругой преподнесли кожаную сумку известного бренда — о такой Екатерина давно мечтала и не скрывала этого. Соседка Нина принесла фарфоровую статуэтку пастушки для коллекции, которую свекровь собирала уже два десятилетия.
Михайло поднялся, торжественно извлёк из кармана бархатную коробочку и раскрыл её перед женой. Внутри сверкали серьги с аметистами — её любимым камнем.
Екатерина восхищённо ахнула, примерила украшение и позволила супругу поцеловать себя в щёку.
Данило слегка толкнул Оксанку локтем под столом.
— Пора, — прошептал он. — Теперь мы.
Они заранее обсудили подарок: двадцать тысяч гривен в элегантном конверте — сумма достаточная, чтобы не показаться жадными, но и без излишней показной щедрости.