— Павел, там газ собирались перекрыть…
— Да и пусть перекрывают! Пускай сидит без тепла и еды — может, тогда хоть думать начнёт! Ты ей не помогаешь, Оксана, а только поощряешь. Ты её спонсируешь! Она как зависимая, только вместо дозы — старьё из мусорных куч. А ты — соучастница!
Оксана плакала. Больно было не от его резких слов, а от того, что в них звучала правда.
— Она моя сестра, Павел. У нас больше никого не осталось. Мама перед смертью просила присматривать за ней.
— Присматривать — не значит полностью обеспечивать! — Павел раздражённо бросил телефон на диван. — В общем так: ещё раз отправишь деньги без моего ведома — будем вести раздельный бюджет. Я не подписывался всё это оплачивать.
Оксана ушла в ванную, пустила воду и долго сидела на краю, уставившись в кафель. Мысль вертелась одна и та же: «А если правда перестать помогать? Что тогда?» Она представила Татьяну в тёмной квартире, среди наваленных вещей, с куском чёрствого хлеба в руках. В груди сжалось. Нет, так нельзя. Пропадёт.
Прошла неделя. Вроде бы конфликт сошёл на нет. Оксана переслала Татьяне фото оплаченной квитанции, а в ответ получила россыпь смайликов с поцелуями и снимок какого-то жуткого фарфорового клоуна с подписью: «Смотри, какой милаха!» Оксана ничего не ответила.
В среду вечером раздался звонок. На экране высветилось имя соседки — Лариса.
— Оксана! Беда!
— Что случилось? Пожар? — у неё похолодели ладони.
— Нет, не пожар. Она кричит, по батарее стучит. Я поднялась — дверь не открывает, только стонет. Говорит, упала и встать не может. Срочно вызывайте спасателей, дверь придётся вскрывать!
Оксана вылетела из дома, поймала такси и всю дорогу шептала: «Только бы жива. Пусть хоть ногу подвернула — лишь бы жива».
У подъезда уже стояли машина спасателей и скорая. Оксана протиснулась сквозь любопытных соседей.
— Я сестра! Не ломайте замок, у меня ключи!
Они поднялись на этаж. Руки у неё дрожали, ключ никак не попадал в замочную скважину. За дверью стояла тишина.
— Татьяна! — крикнула она.
— Оксана… — донёсся слабый голос из глубины квартиры. — Помоги…
Когда дверь открылась, даже спасатели — крепкие мужчины в форме — на мгновение остановились. Масштаб завалов поражал.
— Вот это да… — тихо присвистнул один. — И где же пострадавшая?
Татьяну нашли в комнате. На неё обрушилась самодельная антресоль, собранная из старых ящиков и досок для хранения «коллекции» советских радиоприёмников. Конструкция не выдержала веса и рухнула, придавив хозяйку обломками прошлого.
Из-под груды дерева и металла виднелась нога в вязаном носке и рука, сжимавшая какой-то провод.
— Осторожно! — скомандовал старший. — Разбираем аккуратно.
Оксана стояла в коридоре, закрыв рот ладонями, и смотрела, как спасатели вытаскивают радиолы, динамики, коробки с лампами.
— Жива, — заключил врач скорой, осматривая Татьяну. — Переломов, похоже, нет. Сильные ушибы и шок. Повезло, что ящик упёрся в диван — иначе всё могло закончиться гораздо хуже.
Татьяну вынесли на носилках. Она была вся в пыли, тюрбан съехал набок, лицо перепачкано.
— Мои приёмники… — шептала она, глядя на Оксану блуждающим взглядом. — Оксана, проследи… Чтобы не украли… Там редкая «Спидола»…
— Да замолчи ты со своей «Спидолой»! — не выдержала Оксана, и слёзы хлынули сами собой. — Тебя едва не убило!
— Не кричи… — Татьяна поморщилась. — Голова раскалывается. Дверь закрой на два оборота.
В больнице диагностировали сотрясение мозга и сильный ушиб бедра. Оставили на неделю.
Эта неделя стала для Оксаны самой странной в жизни. Она оформила отпуск за свой счёт. Павел, услышав о случившемся, сначала поворчал, но потом махнул рукой:
— Ладно, помогай. Только разберите этот кошмар наконец.
Оксана решила действовать решительно. Пока Татьяна в больнице, нужно хотя бы частично расчистить квартиру. Она купила плотные мешки для мусора, перчатки и респиратор.
В первый день она просто стояла посреди комнаты и плакала, не понимая, с чего начать. Всё было перепутано, переплетено, спрессовано слоями пыли. Начала с газет — связки «Аргументов и фактов» за двухтысячные отправились в мешки. Затем старая одежда: пальто, изъеденные молью, стоптанные сапоги, одинокие варежки.
Соседи смотрели на неё с уважением. Лариса даже предложила помощь — выносить мешки к контейнерам.
— Давно пора, Оксана. Мы уж думали, скоро крысы появятся. Не жалейте, выбрасывайте смело.
Но выбросить «всё» было невозможно. Оксана понимала: если Татьяна вернётся в совершенно пустую квартиру, её хватит удар. Нужно сохранить видимость привычной среды, убрав при этом опасные завалы.
На третий день, разбирая балкон, Оксана наткнулась на тяжёлую коробку, обмотанную скотчем. Она вскрыла её. Внутри, аккуратно переложенная газетами, лежала люстра — бронзовая, с хрустальными подвесками. Потемневшая от грязи, но целая и явно старинная.
Оксана сфотографировала находку и отправила снимок знакомой — дочери коллеги, которая занималась интерьерным дизайном. Ответ пришёл через десять минут: «Ничего себе! Это сталинский ампир! Если почистить, тысяч за тридцать-сорок можно спокойно продать. А может, и дороже».
Оксана медленно опустилась на табурет. Тридцать тысяч… Это же выход.
Вечером она пришла к Татьяне в больницу. Та лежала тихая, непривычно маленькая без своего тюрбана, и смотрела в потолок.
— Как там квартира? — спросила она едва слышно.
— Всё нормально. Немного убралась, пыль протёрла.
— Ничего не выбросила?
— Только явный мусор. Фантики, старые газеты. Татьяна, я на балконе люстру нашла. Бронзовую.
Глаза у Татьяны вспыхнули.
— О! Я её у каких-то пьяниц выменяла пять лет назад за бутылку водки! Роскошная вещь, правда? Я знала, что она ценная!
Оксана посмотрела на сестру и глубоко вдохнула, собираясь сказать то, что могло всё изменить.