— Тарас, Наталья принесла свой фирменный пирог с брусникой, — я бережно водрузила на праздничный стол тяжёлое блюдо, от которого всё ещё шло тепло.
Наступило Восьмое марта. Мои родители, Наталья и Иван, неловко примостились на самых краешках стульев в нашей с Тарасом просторной квартире, купленной в ипотеку.
— Ирина, мы ведь поднимали этот вопрос на семейном совете, — Тарас одёрнул ворот рубашки с таким значительным видом, будто собирался поставить подпись под историческим документом. — Я формирую личные границы. В моём доме можно есть только то, что одобрено мной. Ваш пирог, Наталья, — это сплошные углеводы и прямое нарушение моего нутрициологического плана. Я отказываюсь.
Наталья, моя деликатная, терпеливая Наталья, всю жизнь проработавшая учительницей начальных классов и привыкшая к детским выходкам, вдруг словно уменьшилась в росте. Я заметила, как задрожали её пальцы, когда она потянулась к блюду, чтобы убрать его со стола. Не проронив ни слова, она аккуратно завернула пирог в полотенце, стараясь не поднимать глаз. В её взгляде застыла такая боль, будто ей плюнули прямо в душу, предварительно тщательно вытерев ноги о коврик у входа. Иван, много лет проведший за рулём фуры, тяжело вздохнул, накрыл её маленькую ладонь своей широкой, в мозолях, рукой и негромко произнёс: «Собирайся, Наталья. Нам здесь не рады».
Они ушли. А Тарас с воодушевлением принялся объяснять мне, как важно «отделяться от токсичных родственников». Я же смотрела на крошки брусничного пирога, рассыпанные по скатерти, и невольно думала о своей работе. Я — швея. И мне хорошо известен один простой закон: шёлковая нить рвётся не из‑за сильного натяжения, а из‑за крошечного перекоса в челноке. Тарас допустил такой перекос. Я не устроила сцену, не стала спорить. Просто запомнила этот день. И решила играть по установленным им правилам.
Повод не заставил себя долго ждать — майские праздники были уже на носу.