Раньше она с увлечением искала необычные сочетания, осваивала незнакомые блюда и искренне радовалась, когда всё удавалось.
А потом радость куда‑то ушла, и осталась одна отработанная последовательность: подняться, вынуть продукты, нашинковать, соединить, отправить в духовку, сервировать стол, затем убрать, вымыть, протереть и разложить по местам.
Это напоминало тяжёлую поклажу, которую носишь так долго, что перестаёшь ощущать её тяжесть. Не подвиг — привычка. Просто потому, что «так принято».
Ганна звонила за неделю до любого семейного повода:
— Александра, мы в субботу к вам. Ты же что-нибудь приготовишь?
Ни слова о том, чтобы привезти еду с собой. Ни предложения заказать доставку. Ни намёка, что каждый может принести своё. Ты же приготовишь. Даже не просьба — утверждение, произнесённое таким тоном, где возражения не предполагались.
Александра отвечала «да» — так соглашаются люди, которые давно разучились отказывать. Не из боязни. Просто не хватало сил спорить. Она понимала: спор ничего не изменит, а к готовке добавится ещё и выяснение отношений.
Однажды она всё же попыталась возразить. Это случилось за год до того, как всё перевернулось. Ноябрь, день рождения Лилия. Александра вернулась с работы, присела на кухне и обратилась к Роман:
— Может, в этот раз Ирина хотя бы салат привезёт? Один. Любой.
— Александра, ты же знаешь Ирину. Она готовить не умеет. Даже яйцо варёное нормально не нарежет.
— А Лилия? Это вообще-то её праздник.
— Лилия с детьми крутится. У неё Марк болеет, Зоряна на секции, муж на вахте.
— А я, выходит, не кручусь? У меня двое детей, полная занятость, и каждый вечер после работы начинается вторая смена — у плиты. Каждый вечер, Роман.
Он посмотрел на неё тем самым взглядом, который за годы стал ей понятен без слов: «Опять начинается».
— Я же не говорю, что тебе легко. Но у тебя лучше всех получается. Это же похвала.
Похвала. Два десятилетия встречать каждый праздник у плиты — и слышать, что это комплимент.
Тогда Александра, как и всегда, промолчала.
Тяжесть заключалась не только в самой готовке. Самое изматывающее начиналось потом. Гости расходились — и оставались она, раковина и тишина. Ярослав закрывался в комнате в наушниках, Кира засыпала на диване, а Роман устраивался перед телевизором с пультом. Порой он дремал, так и не дождавшись, когда она закончит.
Она собирала остатки еды с тарелок, отправляла их в мусор, аккуратно ставила посуду стопками и относила на кухню. Мыла, вытирала, расставляла по местам. Затем протирала стол, складывала его, отодвигала к стене, возвращала стулья на свои места. Каждый раз — два часа. В полной тишине, под монотонный гул холодильника, когда за стеной уже спали.
Раз в год, накануне собственного дня рождения, Александра заходила в кондитерскую в двух кварталах от дома и покупала себе торт. Сама. Потому что больше никому это в голову не приходило.
Роман дарил цветы — хризантемы. Всегда хризантемы. Однажды она сказала, что любит их, и он запомнил эту деталь, повторяя из года в год, не задумываясь, что за двадцать лет вкусы могут измениться.
В октябре Александра слегла.
Сначала появился насморк и лёгкий озноб. Она решила — пройдёт, выпью что-нибудь горячее, отлежусь вечерок. Но легче не стало.
Температура подскочила до тридцати девяти и семи и держалась три дня подряд. Пришлось вызвать врача из поликлиники. Пожилая доктор с усталым взглядом осмотрела её, выслушала и покачала головой:
— Вы себя серьёзно довели. Строгий постельный режим минимум на три недели. Никакой активности — ни работы, ни кухни, ни уборки.
Александра лежала в спальне под двумя одеялами. Ей было так плохо, что даже путь до ванной превращался в испытание: стены начинали плыть перед глазами. Всё тело ныло, каждый вдох давался с трудом, словно воздух стал вязким.
Первые двое суток Роман приносил ей чай. Только чай — крепкий, сладкий, в большой кружке. Ставил на тумбочку, спрашивал: «Ну как ты?» — слышал в ответ «Плохо» и уходил. Что делать с этим «плохо», он, похоже, не представлял.
На третий день чай принесла Кира. Присела на край кровати и тихо сказала:
— Мам, папа заказал еду. Тебе тоже заказать?
— Он не заказал для меня?
Кира опустила взгляд.
— Нет. Себе и нам с Ярославом.
Александра закрыла глаза. Не из-за обиды — возникло какое-то новое, непривычное чувство. Будто то, что она двадцать лет считала надёжным — фундаментом, стеной, опорой, — оказалось картонной декорацией. Стоит коснуться — и всё рассыплется.
Она пролежала двадцать один день. За всё это время Ганна позвонила лишь однажды — на шестые сутки. Голос бодрый, деловой:
— Александра, когда ты поправишься? У Назар скоро день рождения, надо бы продумать меню. Он просил твои сырники и тот рулет.
Ни «как ты себя чувствуешь», ни «может, привезти бульон», ни «чем помочь».
Когда поправишься. Надо обсудить меню.
— Не знаю, Ганна. Мне пока очень тяжело.
— Ну, полежи, конечно. Но ты же понимаешь — Назар расстроится, если ничего не будет.
Ирина не позвонила ни разу. За все двадцать один день — ни одного звонка. Лилия прислала короткое сообщение: «Выздоравливай!» — и три смайлика.
Назар, похоже, даже не знал, что она болеет. Михаил — он и раньше никогда не звонил, так что это не удивило.
Роман продолжал оформлять доставку — для себя и детей. Каждый вечер на кухне шуршали пакеты, тянуло запахом жареного, звякали вилки о пластиковые контейнеры.
Александра слышала всё это из спальни — через стену, через закрытую дверь.