Богдан долго стоял у окна вагона, наблюдая, как за стеклом проносятся знакомые с детства места. Вон тот самый холм — там они с отцом ловили рыбу. А вот и мост через речку — по нему он бегал в школу не один десяток раз… Два десятилетия прошло с тех пор, как он покинул родной дом. Целых двадцать лет.
Внутри кармана пиджака лежала телеграмма от соседки: «Богдан, отец твой тяжело болен. Приезжай немедленно. Елизавета».
Сердце билось так же тревожно, как в те времена, когда в детстве он ждал наказания за проступок. Тарас… Суровый, молчаливый человек. Он так и не смог простить сыну побега из дома, поступления в университет во Львове и женитьбы на девушке «не из наших».
— Мы тебе путь показали, а ты решил сам по жизни идти, — сказал тогда отец перед его отъездом. — Ну что ж, иди. Только не надейся, что мы будем ждать.
И действительно — никто не ждал. Двадцать лет прошло без писем и звонков.
— Вы к кому? — спросила женщина, открывшая дверь родительского дома.
— К Тарасу… Я его сын. Богдан.
Женщина внимательно всматривается в его лицо и вдруг узнаёт:
— Богдан? Господи… Неужели это ты? Я Владислава, соседка твоя! Как же ты изменился… Заходи скорее.
В доме полумрак; воздух пропитан запахом лекарств и какой-то тяжёлой больничной сыростью. Владислава ведёт его по коридору и тихо шепчет:
— Совсем плох ему стало, Богдан… Сердце уже не выдерживает. Врач говорит — счёт на дни пошёл. Всё тебя зовёт… всё спрашивает: приедет ли сын?
— Но ведь он же говорил… что ждать не будет…
— Что мужчина скажет сгоряча — одно дело… А что у него на сердце — совсем другое. Ты у него один-единственный остался.
Богдан замирает у двери спальни отца. На кровати лежит старик — исхудавший, поседевший до серости человек; совсем не тот сильный мужчина из памяти детства. Только глаза остались прежними — тёмные и пронзительные.
— Папа?.. — негромко произносит Богдан.
Тарас медленно поворачивает голову к голосу сына. Смотрит долго и пристально, будто сомневается в реальности происходящего. Потом хрипло шепчет:
— Вернулся…
— Да… я приехал, папа.
Они молчат какое-то время. Богдан садится рядом на стул у кровати; слова никак не находятся после стольких лет молчания.
— Ну а там… во Львове как? — наконец спрашивает отец, продолжая смотреть ему прямо в глаза.