— Не плачь, сынок. Я рад, что ты приехал. Теперь можно с лёгким сердцем…
Тарас ушёл из жизни спустя три дня. Тихо, во сне. Богдан провёл ту ночь рядом, не отходя — держал отца за руку и негромко делился воспоминаниями о прожитых годах, о том, что так долго оставалось несказанным.
Прощаться с Тарасом пришло почти всё село. Все помнили Богдана ещё мальчишкой и сочувствовали тому, как сложились их отношения с отцом.
— Хороший был человек твой отец, — говорили соседи. — Только уж слишком гордый. Всё на дорогу смотрел — надеялся, сын вернётся…
После похорон Богдан остался в доме отца. Владислава принесла узелок:
— Это тебе отец велел передать. Сказал: «Если сын приедет — отдай ему».
Внутри оказались школьные фотографии Богдана, его первые рисунки и табель с отличными отметками. И письмо — запечатанное. На конверте значился адрес львовского института, где он когда-то учился.
— Он написал это письмо после смерти мамы, — тихо сказала Владислава. — Всё собирался отправить… но так и не смог решиться. Говорил: «Может быть, сам приедет».
Богдан вскрыл конверт дрожащими пальцами. Несколько строк неровным почерком:
«Сынок, мамы не стало. Приезжай домой. Я виноват перед тобой… Прости старика. Папа».
— Двенадцать лет назад написал… — прошептала Владислава. — И всё это время хранил у себя на столе под стеклом.
Богдан вновь и вновь перечитывал эти слова. Двенадцать лет письмо ждало своего адресата…
Вечером он вышел пройтись по селу, оглядывая знакомые места из детства: вот дом первой учительницы; чуть дальше магазинчик, где покупал тетради в начальной школе… Многое изменилось за эти годы, но кое-что осталось прежним — запахи травы после дождя, вечерние звуки деревни и особое ощущение детства в воздухе.
У реки он остановился и присел на берегу. Здесь они с отцом проводили редкие свободные дни за удочками в молчании — но то было доброе молчание: без слов понимали друг друга.
— Зря я тогда уехал вот так… — произнёс Богдан вслух. — Можно было иначе… Писать хотя бы… Навещать… Эта чёртова гордость всё испортила.
А может быть дело вовсе не в гордости? Может просто боялся… Боялся услышать: «Поздно уже… поздно ты вспомнил обо мне…»