Но отец всё же простил. В последние дни он отпустил всё, что было.
Утром Богдан идёт на кладбище — к свежей могиле. Приносит цветы, убирает вокруг креста, поправляет землю.
— Папа, я остаюсь, — тихо произносит он. — В Львове ещё нужно кое-что завершить, но потом вернусь окончательно. Кто-то ведь должен заботиться о доме. Да и устал я от столицы… Хочется быть здесь — рядом с тобой и мамой.
Листва шелестит под ветром, и будто бы слышится отцовский голос: «Так правильно, сынок. Так надо».
Проходит месяц — Богдан окончательно переезжает в родительский дом. Уходит с работы, продаёт квартиру во Львове. Друзья удивляются:
— И что ты там делать будешь? В такой глуши?
— Просто жить, — отвечает он спокойно.
Дом встречает его тишиной и умиротворением. На столе в комнате отца под стеклом всё так же лежит неотправленное письмо. Богдан не трогает его — пусть остаётся на месте. Напоминает о важном.
Он устраивается в районный отдел архитектуры — львовский опыт оказался полезным. Дом постепенно приводит в порядок, садом занимается сам. По вечерам читает книги или слушает музыку. Иногда выходит к реке — посидеть в тишине, подумать.
Владислава часто наведывается: то пирожков принесёт, то новостями поделится:
— Верно сделал, что вернулся, Богданчик. Отец бы порадовался — дом не пустует, сын рядом.
— Только вот поздно как-то… — вздыхает Богдан.
— Не поздно вовсе. Главное ведь успели: поговорили по душам, простили друг друга… А ведь бывает иначе — люди уходят так и не сказав самого важного.
И это правда: они успели сказать главное друг другу. Успели попросить прощения и простить в ответ. Снова стали отцом и сыном по-настоящему.
Ночами Богдан часто возвращается мыслями к тем последним дням: как отец гладил его по голове; как говорил: «Ты у меня один… единственный».
Потеряли двадцать лет жизни рядом… но нашли друг друга перед самым концом. А это значит многое.
А дом живёт своей жизнью: окна светятся вечером огоньками лампочек, из трубы поднимается дымок, яблоки наливаются соком в саду… Всё так, как мечтал Тарас: чтобы сын вернулся домой и чтобы жилище не пустовало.
Теперь Богдан здесь. Дома. Там, где ему и место.