— Ты не поверишь, — её голос дрожал, в нём смешались и радость, и боль утраты. — Бабушка оставила мне двухкомнатную квартиру. Мы сможем перебраться туда.
Максим на другом конце линии шумно выдохнул от восторга.
— Правда? Оксанка, это же фантастика! То есть с арендой покончено?
— Да, больше никаких платежей, — Оксанка прижалась лбом к прохладному стеклу. — Двадцать восемь тысяч в месяц останутся у нас. Сможем по-настоящему откладывать.
Они ещё долго обсуждали планы, перебрасываясь идеями, и впервые за последние месяцы Оксанка ощутила слабый, но настоящий луч надежды.
Дома Максим встретил её с букетом и даже сам сварил ужин — обычные пельмени, но от этого не менее трогательно. За кухонным столом они щёлкали кнопками калькулятора: если ежемесячно откладывать по двадцать тысяч, за год наберётся почти четверть миллиона. Можно будет выбраться в отпуск. Или приобрести приличную машину. Будущее вдруг распахнулось перед ними, словно окно в затхлой комнате.
— Надо маме сообщить, — Максим потянулся к телефону. — Она будет рада.
Оксанка хотела сказать, что пока рано — бумаги ещё не оформлены, — но сдержалась. Пусть порадуется. Раиса постоянно сетовала, что сын ютится неизвестно где, хотя сама ни разу не предложила финансовой помощи. У неё была собственная квартира в спальном районе, где она жила одна после смерти мужа. Дарына с сыном Данил снимали комнату в коммуналке на другом конце города. Она бесконечно жаловалась: то ребёнку негде делать уроки, то соседи шумят, то условия невыносимые.
Максим позвонил матери, коротко пересказал новость. Оксанка наблюдала, как он улыбается, кивает, поддакивает. Раиса, судя по всему, говорила долго — он лишь вставлял короткие реплики. Когда разговор завершился, выражение его лица стало задумчивым.
— Мама сказала, что Дарына опять в унынии. Соседка даже пожаловалась в управляющую компанию — мол, вещи в коридоре разбрасывает.
— И при чём здесь мы? — Оксанка стала собирать тарелки.
— Ни при чём… Просто маме её жалко.
Спустя три дня, в субботу, Раиса пригласила их на обед. Оксанка попыталась было отказаться, но Максим уже дал согласие. Они купили торт и отправились в гости.
Свекровь встретила их приветливо, стол ломился от угощений — салаты, котлеты, картофель. Дарына устроилась на диване, прижимая к себе Данил — мальчика лет восьми с неизменно хмурым выражением лица. Она была старше Максима на пять лет, но выглядела измождённой: волосы собраны кое-как, под глазами тёмные круги. За стол она опустилась с тяжёлым вздохом, будто это требовало усилий.
— Ну что, Оксанка, говорят, тебе досталось наследство? — Раиса улыбнулась, но в её взгляде чувствовался холод.
— Бабушка оставила мне квартиру, — спокойно ответила Оксанка, ощущая, как воздух становится плотнее.
— Повезло, когда есть кому оставить, — Дарына демонстративно вздохнула и отвернулась к окну. — А некоторым приходится рассчитывать только на себя.
Оксанка крепче сжала вилку. Всё предсказуемо.
— Мама, можно Данилу ещё котлету? — обратилась Дарына к Раисе. — Он сегодня почти ничего не ел, в школе кормят ужасно.
— Конечно, солнышко, — Раиса тут же положила внуку добавку. — Тебе бы, Дарына, в нормальное жильё перебраться. В коммуналке растить ребёнка — это же мучение.
— А что делать, — она снова тяжело вздохнула, уже громче. — Не всем квартиры достаются просто так.
Кровь прилила к лицу Оксанки. Просто так? Она потеряла бабушку, а теперь слушает подобные намёки?
— Это не просто так, — тихо произнесла она. — Это память о родном человеке.
— Да я ничего не имею в виду, — отмахнулась Дарына. — Просто мне, видимо, с родственниками не везёт.
Дальше обед тянулся в гнетущей тишине. Данил шумно ел, Раиса пересказывала историю о соседке, а Дарына время от времени театрально вздыхала. Оксанка молча доела и вышла на балкон — нужно было перевести дух.
Вернувшись, она заметила, что Дарыны в комнате нет. Максим тоже исчез. Раиса мыла посуду, тихо насвистывая. В коридоре Оксанка уловила приглушённые голоса из спальни — дверь была чуть приоткрыта.
— Максимчик, ты же видишь, как мне тяжело, — жалобно тянула Дарына. — Я совсем одна. Данил растёт без отца, ему нужна своя комната, чтобы учиться.
А я каждый день как на каторге — работа, дом, снова работа.