Как она выслушивала бесконечные причитания Дарыны и изображала участие, хотя внутри всё буквально бурлило.
Максим в ответ срывался на крик, обвиняя Оксанку в бессердечии, твердил, что она не дорожит семьёй, что Дарына глубоко несчастна, а они с Оксанкой молоды и полны сил.
К часу ночи голоса у обоих осипли. Они молча сидели по разным краям дивана, избегая встречаться взглядами. Оксанка ощущала полную пустоту.
Максим поднялся, подошёл к окну и долго стоял спиной к комнате. Затем повернулся — выражение его лица стало холодным и непреклонным.
— Или ты переписываешь квартиру на Дарыну, или нам дальше не по пути.
Оксанка вскинула глаза. Она смотрела на мужа и не узнавала его. Перед ней будто стоял посторонний человек, только что поставивший жёсткий выбор: жильё или их союз.
— Ты это серьёзно? — тихо спросила она.
— Более чем, — Максим скрестил руки на груди. — Я не смогу жить с женщиной, которая отказывает моей сестре в помощи.
Не произнеся ни слова, Оксанка поднялась, прошла в спальную часть комнаты и задёрнула штору, отделявшую кровать. Легла прямо в одежде и закрыла глаза.
В следующие дни они существовали под одной крышей, словно чужие люди в коммунальной квартире. Максим уходил затемно и возвращался поздно. Оксанка готовила только для себя, ела в одиночестве и убирала лишь свою часть пространства. Разговоров не было. Иногда по ночам она слышала, как он на балконе тихо говорит по телефону — наверняка с Дарыной или с матерью.
Оксанка много размышляла. Бессонными ночами она перебирала в памяти их совместные годы. Четыре года рядом, три — в официальном браке. И что в итоге? Постоянное чувство второстепенности. Будто её голос ничего не значит. Будто на первом месте всегда семья Максима, а она — всего лишь приложение.
Она вспомнила бабушку. Как Ганна после смерти дедушки осталась одна в своей квартире и говорила, что это её главное сокровище. Свобода. Никто не диктует, как жить. Никто не навязывает своё мнение. Свои стены, свои порядки.
— Нельзя позволять садиться себе на шею, Оксанка, — наставляла бабушка. — Сначала просят пустяк, потом больше, а там и не заметишь, как всю жизнь проживёшь ради других.
На пятый день их молчаливого противостояния Оксанка дождалась возвращения Максима. Села напротив и ровным голосом произнесла:
— Я квартиру не отдам. Ни при каких условиях.
Максим лишь кивнул, словно был готов к такому ответу.
— Тогда я подаю на развод.
— Подавай, — она поднялась. — Я согласна.
Развод оформили без проволочек. Делить было нечего, детей не было. Максим перебрался к матери, а Оксанка занялась оформлением наследства. Спустя четыре месяца она получила документы о праве собственности и переехала в бабушкину квартиру.
Первую ночь она провела на старом диване в гостиной, укрывшись бабушкиным пледом. Бродила по комнатам, касалась мебели, заглядывала в шкафы.
С чашкой чая устроилась у окна и впервые за долгое время ощутила себя по-настоящему дома. Не в гостях. Не во временном жилье. Дома.
Через месяц она сменила работу — нашла вариант ближе к дому и с окладом на десять тысяч гривен выше. Познакомилась с соседкой снизу, Марией, давней подругой Ганны. Та делилась историями из юности бабушки. Оксанка стала выходить на вечерние прогулки — просто потому, что хотела.
Спустя полгода общая знакомая сообщила, что Максим и Дарына всё же разругались. Мать предложила старшей дочери пожить у себя, но та отказалась — ей нужна была собственная квартира, без чьего-либо контроля. Раиса заявила, что это невозможно, и Дарына обиделась, перестала звонить. Данил теперь каждые выходные проводит у бывшего мужа: тот устроился на работу и начал выплачивать алименты, когда Дарына наконец обратилась в суд.
Оксанка лишь пожала плечами, выслушав эту новость. Её это больше не касалось. Не её забота. Не её семья. Не её тяжесть.
Она сидела на балконе своей квартиры — своей, не арендованной, а настоящей — и смотрела на город. Сумерки сгущались. Фонари вспыхивали один за другим, во дворе звенел детский смех.
Оксанка подумала о бабушке и мысленно поблагодарила её. Не только за жильё. За урок. За умение не растворяться в чужих потребностях. За понимание, что собственные границы и независимость важнее, чем удерживать отношения из страха одиночества.
Оксанка улыбнулась и сделала глоток кофе. Она не одна. Она наконец рядом с собой. И это оказалось куда ценнее всего остального.