Запах гари намертво въелся в кожу. Оксанка стояла босыми ногами на остывшей земле, укрытой ломким слоем пепла — когда‑то здесь был пол ее детской. Ветер трепал подол платья и разносил серые хлопья, кружившие вокруг в странном, почти обрядовом хороводе. Тридцать три года жизни — и все свелось к почерневшему остову печи да обугленным каркасам стен, просвечивающим насквозь, словно рентген того, что прежде называлось домом. Пальцы коснулись закопченной дверной петли — единственной узнаваемой детали среди руин. Сколько раз эта дверь распахивалась и захлопывалась. Сколько раз отец смазывал петли, приговаривая: дом, как человек, Оксанка, заботу любит.
Пепел поглотил все. Занавески с васильками, вышитые мамой. Кресло-качалку, где отец читал ей Пушкина перед сном. Семейные снимки на стенах: трехлетняя Оксанка с косичками у деда на плечах; родители, держась за руки, на фоне яблоневого сада; бабушка, учившая ее печь пироги. Оксанка опустилась на колени, не думая о том, что пепел пропитает ткань платья. Земля под ладонями еще хранила тепло — огонь ушел совсем недавно, оставив после себя тишину, давящую сильнее любого крика. Она зачерпнула горсть серой пыли, и та просыпалась сквозь пальцы, как песок в часах, отсчитывающих время, которое не вернуть. «Огонь очищает», — говорила мама. Но как быть, если вместе с домом выгорела часть тебя? Еще три месяца назад жизнь в Васильков казалась спасением, тихой гаванью после долгих лет западни.
— Мама, смотри! — Христя мчалась по узкой тропке к озеру на новом велосипеде с корзинкой, доверху наполненной земляникой. Солнце путалось в русых кудрях, а ее звонкий смех разливался над водой — свободный, чистый, такой, какого Оксанка не слышала в их львовской квартире, где шторы всегда были задернуты, а дочь говорила вполголоса, опасаясь потревожить отца.
— Осторожнее на спуске! — крикнула Оксанка, чувствуя, как сердце колотится от счастья, а не от тревоги. По вечерам они устраивались на веранде родительского дома, пили чай с мятой из сада и смотрели, как над грядками вспыхивают огоньки светлячков. Христя рисовала — густую зелень, пестрые цветы, синее-пресинее озеро и обязательно солнце в углу листа, большое и улыбающееся.
— Мелания зовет нас завтра на пироги, — сказала как-то Христя, закрашивая небо. — А потом мы с Давид и Прасковья пойдем к пруду смотреть лягушек.
В детской вскоре появилась целая галерея этих рисунков. Несколько Оксанка отнесла в сельскую амбулаторию, где принимала пациентов трижды в неделю. Дети, ожидая своей очереди, разглядывали яркие листы на стенах.
— В городе выучилась, а к нам вернулась, — качала головой Нина, пока Оксанка осматривала ее внука. — И правильно. Своя земля держит.
Лишь по ночам, когда Христя засыпала, прижав к себе плюшевого медведя, Оксанка проверяла замки, задвижки, подолгу сидела на кухне, всматриваясь в темноту за окном. Свет фар редких машин, проезжавших мимо деревни, заставлял сердце сжиматься. Каждый телефонный звонок отдавался разрядом тока.
— Он нас не найдет, — убеждала она себя, хотя знала: Максим не из тех, кто отпускает свое.
Звонок прозвучал в среду, во время приема.
— Оксанка… — голос Агафьи дрожал. — У вас дом горит. Люди уже тушат, но… Господи…
Мир качнулся. Мысль вспыхнула одна — Христя.
— Агафья, где моя девочка?!
— Да тише вы, с Христя все хорошо. Она с утра у Феодосия, к внукам побежала.
Как Оксанка выбежала из амбулатории и преодолела три километра до Васильков, она не помнила. Над деревней поднимался черный столб дыма. Соседи носились с ведрами, пытаясь спасти хоть что-то. Но дом уже погибал — огонь, как ненасытный зверь, пожирал его, выбрасывая в небо искры.
— Христя! — кричала она, озираясь. — Где Христя?
Феодосия стояла среди соседей, и в ее глазах читался страх.
— Я думала, ты ее забрала, Оксанка. Она сказала, что ты звонила, что у вас билеты на автобус.
— Я не звонила…
Дальше — кошмар поисков. Расспросы, прочесывание всех детских укромных мест, крики в лесу. А потом — участковый, лениво листающий бумаги.
— Значит, отец? — переспросил он. — Законный? В свидетельстве записан?
— Да, но мы разведены…
— Суд ограничивал его в правах?
— Нет. Я подавала заявление о насилии, есть справки…
Он вздохнул почти с облегчением.
— Это семейный вопрос. Отец вправе забрать ребенка. Хотите оспорить — идите в суд. У нас работы хватает.
К вечеру Оксанка вернулась к пепелищу и села там, где раньше было крыльцо. «Бытовой пожар, проводка», — сказали ей. Старый дом, чего ожидать. Но она знала: Максим их нашел. Это было послание — я могу уничтожить все, что тебе дорого. Пустота разрасталась внутри, заполняя каждую клетку. Дом утрачен. Дочь исчезла.
Сознание, защищаясь от боли, унесло ее назад — в те дни, когда она была просто Оксанкой, девчонкой из Васильков, уезжавшей покорять Львов и не подозревавшей, что судьба сведет ее с человеком, который станет личным адом.
Деревенский автобус, пыльный и скрипучий, увозил ее прочь. Восемнадцатилетняя Оксанка прижалась лбом к стеклу, боясь обернуться на дом, на мать, украдкой смахивавшую слезы, на отца с беспомощно опущенными руками.
— Учись, Оксанка, — повторяла мама, укладывая вещи в старый чемодан. — Твоя светлая голова не для глуши.
У сосновой рощи она все же оглянулась. На обочине стоял Назар — высокий, худощавый, с упрямой складкой между бровей. Лето выбелило его волосы, сентябрьский ветер трепал рубашку. Он не махал — просто смотрел вслед автобусу.
— Вернусь через два года, — сказал он накануне, сжимая ее ладони. — Отслужу и вернусь. Ты жди.
Они целовались под старой яблоней, и августовские звезды отражались в темной воде озера. Она обещала писать каждую неделю. Он клялся, что никто их не разлучит.
Львов оглушил ее. После тишины Васильков город казался безумным оркестром, где каждый инструмент играл свое. Каменные громады домов, спешащие толпы, огни фонарей в дождливой дымке. Валентина, мамина двоюродная сестра, встретила ее на вокзале — в строгом пальто цвета моренго и с безупречной укладкой.
— Ну что, Оксанка, будем из тебя человека делать? — улыбнулась она. — В деревне воздух чистый, а перспектив — ноль.
Учеба закружила, как осенние листья над рекой. Университет, лекции, практика, новые термины. По вечерам она писала Назару, вкладывая в конверты засушенные цветы. А зимой пришло письмо от Стефания.
— Назар вернулся. Не один. С Людмила из Буча. Познакомились в госпитале, она там медсестрой. Похоже, свадьба весной.
Слезы размыли строки. Львов стал холодным и чужим.
— В твоем возрасте важнее образование, — твердила Валентина, раскладывая на тарелке семгу. — Любовь еще придет.
На юбилее главврача, где работала тетя, Оксанка впервые надела платье, выбранное не ею. Темно-синий шелк, открытые плечи, тесный корсаж.
— Максим, — представила Валентина высокого мужчину с безупречно уложенными темными волосами. — Владелец фарм-альянса. А это моя племянница, Оксанка.
Его рукопожатие оказалось сухим и твердым, взгляд — пронизывающим. В тридцать пять Максим уже выстроил фармацевтическую империю.
— Выживает сильнейший, — говорил он с улыбкой, не касавшейся глаз.
Весь вечер он держался рядом, угадывая ее желания. Бокал не пустел, рассказы звучали завораживающе.
— Вы тонко чувствуете людей, — заметила Оксанка.
— Для бизнеса это необходимо, — ответил Максим. — Нужно понимать, кого можно использовать, а кого опасаться.
В ту ночь она долго не могла уснуть. В нем ощущалась сила — та, что способна защитить.