В Максиме ощущалась внутренняя мощь — та самая, что способна и заслонить от беды, и сокрушить, если окажешься поперёк дороги. Рядом с ним она чувствовала себя хрупкой фарфоровой фигуркой: ею любуются, а затем прячут под стекло.
Он позвонит мне завтра, — подумала она, проваливаясь в сон. И не сомневалась, что так и будет. Свадебное торжество напоминало безупречно поставленную пьесу, где Оксанке досталась роль красивой, но безмолвной куклы. Платье от французского кутюрье сверкало, в ушах — фамильные изумруды Максима, три сотни приглашённых, из которых она едва ли знала десяток.
— Вот это я понимаю, устроилась, — перешёптывались тётины подруги. — Из деревни — и сразу в такие хоромы.
Она улыбалась, кивала, кружилась в танце с нужными людьми и ощущала, как внутри разрастается пустота: будто с каждым тостом из неё вынимают частицу души. Родители выглядели растерянными. Отец, впервые облачившийся в костюм, неловко поправлял галстук. Мать с новой, совсем не подходящей ей причёской стояла у стены, сжимая бокал нетронутого шампанского.
— Я буду приезжать часто, — пообещала она им.
Но уже тогда в глазах Максима мелькнуло нечто, что опровергало её слова.
Христя появилась на свет ровно через год. Крошечная, с серьёзным взглядом, удивительно похожим на взгляд Оксанки. Когда она впервые прижала дочь к груди, на неё обрушилась такая волна любви, что всё остальное на миг утратило значение.
— Я закончу учёбу дистанционно, — сказала она Максиму спустя месяц. — Есть программы для молодых мам.
Он не позволил договорить.
— Моей жене работать ни к чему, — отрезал он тем же тоном, каким разговаривал с подчинёнными. — У тебя есть всё, о чём можно мечтать. И у нашей дочери будет блестящее будущее. Твоя обязанность — быть матерью и женой.
Прежняя Оксанка возразила бы. Но новая — та, что жила в просторной квартире на Крестовском острове с гардеробной, забитой дизайнерскими вещами, — лишь опустила голову.
Потом начались запреты. Сначала мелкие, почти незаметные. Максим просматривал её телефон — «ради безопасности». Просил рассказывать, с кем и где встречалась — «я просто переживаю». Комментировал её одежду, манеру говорить, даже книги. Когда у неё случился инфаркт у отца, Максим не позволил поехать на похороны.
— Ты ждёшь второго ребёнка, дорогая. Риск слишком велик.
Через неделю она потеряла малыша. А спустя три месяца ушла из жизни мать — угасла от горя. Оксанка узнала об этом из звонка соседки. На этот раз Максим «великодушно» разрешил съездить на кладбище.
Первая пощёчина прозвучала, когда она заговорила о доме родителей в Василькове.
— Эту развалюху надо продать, — бросил он, не отрываясь от ноутбука.
— Никогда, — слово сорвалось само.
Удар был стремительным. Потом — извинения, слёзы, клятвы. И всё повторилось. Снова и снова.
Только в детской, рядом с Христей, она находила подобие покоя. Они рисовали, строили башни из кубиков, читали сказки. В этих историях всегда появлялась храбрая принцесса, сбегающая от злого колдуна.
— Мама, а драконы могут притворяться людьми? — однажды прошептала Христя, покосившись на дверь.
И тогда Оксанка поняла: нужно уходить. Из золотой клетки, где воздух пропитан страхом, а стены будто сдвигаются всё ближе. Уйти, пока дочь не стала такой же тенью.
— Это Ульяна, — сказал Максим, положив руку на плечо высокой женщины с безупречной осанкой и холодными голубыми глазами. — Она займётся образованием и воспитанием Христи.
Внутри у Оксанки всё оборвалось. Девочка, прижавшись к её ноге, смотрела на незнакомку глазами раненого оленёнка.
— Но Христи всего семь. Ей рано.
— Именно поэтому, — перебил Максим. — Ульяна работала в семьях дипломатов. Английский, французский, этикет. Пора готовить её к достойному будущему.
Как у меня, едва не сказала Оксанка, но сдержалась, чувствуя, как дрожат пальчики дочери.
— Я справляюсь сама, — произнесла она спокойно. — Христя хорошо развивается, читает…
— Достаточно. Вопрос закрыт. Ульяна переедет к нам завтра. Комната будет рядом с детской.
Рядом с детской. Не с их спальней — с единственным местом, где она ещё могла дышать.
Ночью, убедившись, что муж спит, она тихо прошла к дочери. Христя сидела в углу кровати, обхватив колени.
— Мамочка, я не хочу эту тётю, — прошептала она. — Она будет как папа.
Эти слова разрушили плотину страха, возведённую годами.
На следующий день, дождавшись, когда Максим уедет, Оксанка собрала самое нужное, взяла Христю и позвонила Татьяне — единственной подруге, с которой тайно поддерживала связь.
— Приезжай. Сколько нужно — столько и живите, — ответила та.
Ярость Максима была подобна буре. В тот же вечер он примчался к Татьяне, стучал в дверь, кричал:
— Я тебя уничтожу! Ты никогда не увидишь дочь! Ни один суд не станет на твою сторону!
На следующий день Оксанка подала на развод. Началась изматывающая борьба. Максим нанял лучших адвокатов, представил справки о её «нестабильности», заключения экспертов о неспособности обеспечить ребёнку достойную жизнь.
— Без шансов, — вздохнул её адвокат. — С его связями и деньгами… Реалистично — только редкие встречи под присмотром.
Под присмотром. Словно она преступница.
Единственной отрадой оставалась Христя. На разрешённых судом встречах девочка молчала при отце и оживала наедине с матерью. Однажды она принесла рисунок, аккуратно спрятанный в кармане платья. Огромный чёрный волк с оскаленной пастью нависал над женщиной и девочкой, которых отделяла тонкая красная линия.
— Это защита, — прошептала Христя. — Чтобы он нас не съел.
Сердце Оксанки сжалось. В тот момент она поняла: нет такой цены, которую она не заплатит ради дочери.
Письмо было написано её безупречным почерком на дорогой бумаге из кабинета Максима.
Я осознала свои ошибки. Ради Христи хочу сохранить семью. Прошу простить мой эмоциональный срыв.
Максим прочёл его с торжествующей улыбкой.
— Я знал, что ты одумаешься. Семья — главное.
Она ответила улыбкой. До глаз она не дошла, но он этого не заметил.
Началась жизнь на минном поле. По утрам — приветливость, по вечерам — идеальный ужин, по ночам — покорность. И постоянная настороженность. Татьяна стала «подругой семьи» — единственная ниточка к внешнему миру. В примерочных магазинов они переговаривались шёпотом.
— Вот документы Христи. Копия свидетельства о рождении. Есть знакомый в турагентстве — билеты без следов. Откладывай понемногу из денег на хозяйство.
Максим усиливал контроль. Проверял пробег машины, просматривал чеки, установил камеры «для безопасности». Стал подслушивать разговоры, внезапно возвращаться днём. Однажды Оксанка нашла в косметичке прослушку. В тот же вечер он подарил ей бриллиантовые серьги. Она молча надела их, понимая: это предупреждение.
Он начал пить — немного, но достаточно.
— Думаешь, я не замечаю? — шипел он, сжимая её запястье до синяков. — Думаешь, не знаю, о чём вы шепчетесь?
После таких ночей она подолгу смотрела в зеркало, не узнавая женщину с потухшими глазами.
Это не я. Это лишь оболочка. Настоящая я жива. Глубоко внутри.
План побега становился всё чётче. Но и опасность росла. Особенно когда Татьяна сказала:
— За моим домом следят. Один и тот же человек в машине. Каждый день.
Спасением стала сингапурская делегация. Контракт на миллионы долларов — Максим не мог не лететь лично. Две недели. Четырнадцать дней свободы.
Они ушли на второй день, взяв только необходимое. Татьяна ждала на вокзале с билетами и новыми телефонами.
— Береги себя. И помни: если станет совсем тяжело, есть Канада. Брат поможет.
Васильков встретил их запахом цветущих яблонь и настороженными взглядами. Новости здесь летят быстрее ветра. Оксанка вернулась. С дочкой. Без богатого мужа.
Дом родителей стоял, как пятнадцать лет назад: крепкий, надёжный, пропахший деревом и травами. Лишь пыль да опавшие занавески напоминали о запустении. Христя ходила по комнатам, касаясь старых вещей, будто открывала новую вселенную.
— Здесь так тихо, — сказала она в первый вечер. — Можно я буду говорить громко?
От этих слов сердце Оксанки и пело, и плакало одновременно.
Деревня разделилась. Одни, как Феодосия, приносили горячие пироги и банку парного молока, обнимали и приговаривали:
— Правильно, девка. От такого только бежать.
Другие шептались за спиной: с жиру бесится, плохо ей жилось на всём готовом.
Но Оксанка больше не оглядывалась.