Она устроилась фельдшером на полставки в сельскую амбулаторию, разбила огород, а по вечерам штудировала медицинские пособия, собираясь продолжить учёбу и наконец приблизиться к давней мечте. Но важнее всего было другое — на её глазах расцветала Христя. Девочка быстро сошлась с соседскими ребятами, освоила плавание в озере, возвращалась домой с пригоршнями ягод и рисовала сочными красками. Никаких чёрных волков — только солнце, цветы и бескрайнее синее небо. Казалось, счастье стало достижимым.
По вечерам, сидя на крыльце старого дома, Оксанка позволяла себе редкую роскошь — поверить, что всё позади. Что они справились. Что теперь они свободны. Однако тревога не растворялась окончательно. Стоило на просёлке показаться незнакомой машине — и она машинально отступала в тень. Если заезжий торговец чересчур настойчиво расспрашивал о жителях, сердце начинало колотиться где-то в горле. А в середине июля на заправке соседнего посёлка она заметила чёрный внедорожник с наглухо тонированными стёклами. Такие предпочитал Максим. На подобных ездили его люди, когда «улаживали вопросы». В следующие дни машина мелькала то у озера, то на развилке перед Васильковом — не приближаясь, но и не исчезая совсем, держась на краю поля зрения.
«Нас вычислили», — поняла Оксанка, лихорадочно перебирая варианты. Снова бежать? В Канаду? Но удастся ли вывезти Христю за границу без согласия отца? Она ещё не знала, что ответы настигнут её среди пепелища, в которое вскоре обратится родной дом. И что огонь, уничтоживший прошлое, высветит дорогу в будущее — тяжёлое, но неизбежное. Пепел оседал в её волосах, словно преждевременная седина. Она не услышала шагов, пока чужая тень не легла рядом с её собственной на почерневшую землю.
— Оксанка?
Этот голос она узнала бы из тысячи. Он звучал в снах, спрятанных в дальнем уголке памяти, куда она боялась заглядывать. Медленно обернувшись, она увидела Назара. Загорелый почти до черноты, с новыми морщинками у глаз и всё той же упрямой складкой между бровей. Выцветшая рубашка, поношенные джинсы, рюкзак за плечами — геолог, только что вернувшийся из экспедиции.
— Я приехал сегодня, — сказал он, не подходя ближе, будто опасался спугнуть. — Мне рассказали. Про дом… и про Христю.
В его взгляде стояла такая боль, что Оксанка невольно шагнула к нему. Годы разлуки вдруг сжались до тонкой нити.
— Почему ты не вернулся? — вопрос сорвался сам, прежде чем она успела его остановить. Детский, неуместный, но слишком искренний.
Назар сделал шаг навстречу, руки дрогнули, но он сдержался.
— Стефания написала тебе, что я женюсь?
Оксанка кивнула. Сейчас та старая рана казалась ничтожной на фоне пропасти, в которую рухнула её жизнь.
— Это была ложь. Она ревновала — всегда ревновала нас друг к другу, — он горько усмехнулся. — Вернувшись из армии, я первым делом поехал во Львов. Искал тебя. Соседи сказали, что ты вышла замуж за какого-то предпринимателя.
Ложь. Её судьбу будто переписывали чужие руки — сначала Стефания, потом Максим.
— Пойдём отсюда, — Назар осторожно коснулся её плеча. — Тебе есть где остановиться?
Она покачала головой — слова застряли в горле.
Они шли по знакомой с детства лесной тропе к его дому — крепкому дедовскому срубу на окраине. Сначала она говорила отрывками, затем поток прорвался. Брак-кошмар, тотальный контроль, синяки под дорогой одеждой, побег и хрупкие месяцы покоя в Василькове, чёрный внедорожник, кружащий, как стервятник. Назар слушал молча; лишь желваки играли под кожей, да пальцы сжимались в кулаки.
— Мы её найдём, — твёрдо сказал он у крыльца. — Найдём твою девочку, Оксанка. Клянусь. Оставайся сколько нужно. Дом большой, места хватит.
Она смотрела в его глаза — там была решимость и нежность, которую она когда-то знала в восемнадцать и никогда не видела у Максима. В глубине отчаяния вспыхнул крошечный огонёк — надежда. Но рядом с ней поднялся страх: а вдруг это снова ловушка?
— Я ничего не требую, — тихо произнёс Назар. — Просто дай помочь.
И она переступила порог.
Тем временем Христя смотрела в окно поезда на пролетающие поля. Сердце рвалось к этим просторам, словно птица к свободе. Третий день они ехали, и с каждым километром отец становился всё мрачнее. Вначале он даже казался почти ласковым — купил шоколад в вагоне-ресторане, разрешил смотреть мультфильмы. Лишь иногда его пальцы сжимали её запястье слишком сильно, а взгляд холодел.
— Ни слова лишнего проводникам и соседям, — предупредил он. — Мы едем отдыхать. Ты счастлива. Поняла?
Она кивнула. В семь лет многое понятно: папа её увёз. С домом в Василькове случилось что-то страшное. Мама, наверное, ищет и плачет. Но говорить об этом нельзя — иначе он станет тем, кем был во Львове, когда запирал маму в спальне, откуда доносились пугающие звуки.
На второй день он начал пить. Маленькие бутылочки из саквояжа быстро пустели. Шёпот становился громче, движения — резче. Он дважды встряхнул её за плечи из-за непослушной застёжки. Пожилой сосед по купе с аккуратной бородкой бросал тревожные взгляды, но молчал. Однако, выйдя в коридор, Христя услышала:
— Орися в двенадцатом купе. Обратите внимание. Там что-то не так.
Орися, проводница с пышной каштановой причёской и внимательными усталыми глазами, появилась через полчаса под предлогом проверки билетов.
— А тебя как зовут, красавица?
— Её зовут Христя, — резко ответил отец. — С билетами всё в порядке?
— Всё отлично, — улыбнулась Орися, хотя взгляд оставался серьёзным. — Просто поинтересовалась. У меня внучка такого же возраста.
Вечером, когда отец ушёл курить в тамбур, оставив дверь приоткрытой, проводница вновь заглянула, будто протирала столик.
— Всё хорошо, милая? — тихо спросила она.
Христя покосилась на дверь.
— Я хочу к маме… Папа меня забрал. Она не знает.
Рука Ориси едва заметно дрогнула.
— Не бойся. Я помогу. Напиши её номер.
Девочка быстро вывела цифры на салфетке и передала женщине как раз в тот момент, когда в дверях появился отец — от него пахло алкоголем и злостью.
— Что происходит?
— Предлагала дополнительные подушки, — спокойно ответила проводница и вышла.
В служебном купе Орися смотрела на салфетку. За тридцать пять лет на железной дороге она повидала многое. Но такой страх в детских глазах — нет. Риск велик. Возможно, это просто спор родителей. Но если нет?
Она глубоко вздохнула и набрала номер.
— Алло?
— Это проводница поезда «Урал». Полтава-Одесса. Ваша дочь со мной. Ей нужна помощь.
Дождь стучал по крыше дома Назара, когда зазвонил телефон. Оксанка схватила трубку, и ноги подкосились — она опустилась на стул, слушая, как женщина описывает Христю, купе и дорогой костюм Максима.
— Он пьёт, — сказала Орися. — И девочка очень напугана.
Назар, вернувшись с огорода, по её лицу всё понял.
— Поезд прибывает в Полтава завтра в 14:30, — продолжала проводница. — Я постараюсь задержать их на платформе. Но он… человек убедительный. И при деньгах.
— Мы будем, — твёрдо ответила Оксанка. — Спасибо вам…
— Не нужно. У меня тоже была дочь. Я её не уберегла. Просто приезжайте.
Ночь прошла в спешных сборах. Назар связался с братом, Мстиславом, капитаном транспортной полиции в Полтава.
— Понадобятся документы на ребёнка, — говорил он, делая пометки. — Медицинские справки, свидетельства. Запиши номер моего знакомого адвоката.
Оксанка перебирала бумаги — заключения врачей, которые привезла когда-то в Васильков и хранила в сумке.
— А если он использует связи? — прошептала она уже в машине. — Если полиция не поможет?
Назар посмотрел на неё в темноте.
— Тогда справимся сами. Я служил в спецназе. И я вас защищу. Клянусь.
Дорога до Полтава тянулась бесконечно. Они постоянно созванивались с Орисей, уточняли передвижения Максима и Христи, консультировались с адвокатом и братом Назара, готовили документы для срочного предписания.
— Он выходит в тамбур курить каждый час, — сказала проводница.