– Детский дом номер три, – произнесла она, едва я опустился в кресло. – Был у нас в городе. Закрыли его в восемьдесят девятом, здание снесли. Но я нашла женщину, которая там работала воспитательницей. Сейчас ей восемьдесят два, живёт в доме для пожилых на окраине. Она согласилась поговорить.
– И что она рассказала?
– Многое уже стёрлось из памяти – возраст всё-таки. Но кое-что она вспомнила. В семьдесят третьем оттуда усыновили нескольких детей. Это было редкостью – тогда старались не отдавать детей в семьи, предпочитали оставлять их в системе. Но исключения были.
– Мальчик с фотографии мог быть одним из них?
– Возможно. Часть документов детдома сохранилась в областном архиве. Но он закрыт для свободного доступа, нужны специальные разрешения.
– Их реально получить?
– Я над этим работаю.
Прошёл месяц, потом ещё два и три. Ганна звонила редко – только когда появлялись новости. Её голос всегда был спокойным, но со временем я научился улавливать нюансы: если говорила чуть быстрее – значит, дело сдвинулось; если медленнее обычного – снова тупик.
Летом она позвонила снова.
– У меня есть знакомый в архиве, – сказала она тогда. – Работает там давно, ему доверяют. Он может просмотреть документы неофициально. Но это рискованно: если узнают – уволят без разговоров. Он согласен помочь при условии полной безопасности. Если вы готовы ждать – он сделает это.
– Я подожду столько, сколько потребуется.
Я ждал ещё восемь месяцев.
За это время почти не покидал квартиру: магазин был рядом, аптека через дорогу — больше мне ничего не нужно было. Просыпался поздно, включал телевизор без звука и листал старые книги из маминой коллекции. По вечерам доставал фотографию мальчика.
Он стал мне почти как собеседник — я разговаривал с ним вслух: рассказывал о прошедшем дне, делился новостями и описывал погоду за окном. Он молчал — но мне казалось, что слушает внимательно.
Однажды ночью мне приснился странный сон: длинный коридор с белыми стенами и деревянным полом; воздух пропитан запахом хлорки и щей; у окна на конце коридора сидел мальчик — тот самый с фотографии — смотрел наружу и не оборачивался.
Я попытался подойти к нему — но ноги будто приросли к полу; хотел позвать — а голос исчез где-то внутри меня… Мальчик сидел неподвижно; я видел только его спину и клетчатую рубашку.
Проснулся весь мокрый от пота.
Что это было? Воспоминание? Или просто сон?
Я не знал ответа… Но коридор казался пугающе реальным… И запах… Запах остался со мной даже после пробуждения… Хлорка и щи… Такое трудно выдумать…
На следующий день я набрал номер Ганны:
– Детский дом номер три… Там был длинный коридор? С деревянным полом?
Она замолчала на мгновение:
– Откуда вы знаете?
– Мне приснилось…
– Приснилось?
– Да… Белые стены… дерево под ногами… окно на конце… И мальчик сидит у окна…
Ответа сразу не последовало — лишь её дыхание в трубке…
Наконец Ганна произнесла:
– Здание давно нет… Но я видела старые фото… Да… Там действительно был такой коридор…
Я положил трубку… Руки дрожали…
Значит — это была память… Что-то глубоко спрятанное внутри меня…
***
В феврале двадцать шестого Ганна снова позвонила:
– Приезжайте немедленно! Он достал документы!
Я оказался у неё через час — хотя обычно путь занимал полтора часа минимум… Не помню дороги… Не помню лестницы или как стучал в дверь… Только сердце грохотало так сильно, будто вот-вот вырвется наружу…
Ганна ждала за столом… Перед ней лежала толстая папка с надписью «Дело».
– Садитесь и постарайтесь успокоиться…
Я сел… Пытался восстановить дыхание…
– Вы нашли его? Того мальчика?
Она кивнула:
– Да…
– Кто он? Где он сейчас? Он жив?
Ганна молчала несколько секунд… Смотрела на меня так же внимательно и тревожно, как врачи перед тем как сообщить плохое известие… Пальцы постукивали по обложке папки…
Наконец она сказала:
— Михайло Никитович… Мне нужно кое-что вам показать… Но сначала расскажите всё заново: как вы нашли ту фотографию?
Я пересказал всё: про шкаф матери, жестяную коробку внутри него и найденные документы…
Ганна слушала внимательно:
— Что ещё было в коробке?
— Паспорт мамы… свидетельство о браке родителей… похоронное извещение отца…
— Ещё что-нибудь запомнили?
Я задумался… Было что-то ещё…
— Письмо! Вспомнил! Конверт без адреса! Я его даже не открывал!
— Почему же?
— Не знаю точно… Наверное подумал тогда: личное письмо мамы — не моё дело…
— Оно сохранилось?
— Да… Коробка до сих пор стоит там же…
Ганна кивнула вновь… Открыла папку и достала несколько листов бумаги:
— Моему знакомому удалось получить доступ к архиву детского дома номер три… Вот копии документов…
Она положила передо мной первый листок…
Метрика: пожелтевшая бумага с машинописным текстом и печатью…
«Сорокин Геннадий Никитич родился 14 марта 1968 года в городе Полтава. Мать – Сорокина Антонина Ефимовна. Отец неизвестен. Поступил в детдом №3 12 января 1971 года по причине отказа матери от ребёнка. Усыновлён 8 мая 1973 года».
Я перечитал дважды…
Дата рождения — 14 марта 1968-го…
Моя дата рождения…
Совпадение?..
— Следующий документ… – тихо сказала Ганна
Я перевернул страницу…
Свидетельство об усыновлении: гербовая бумага с подписями и печатями
«Настоящим подтверждается усыновление гражданина Сорокина Геннадия Никитича 1968 года рождения гражданами Алексеем Савельевым и Марьяной Савельевой». Дата усыновления: 8 мая 1973 года».
Алексей Савельев — мой отец
Марьяна Савельева — моя мать
— Это ошибка! – прошептал я чужим голосом – Это какая-то ошибка! Просто совпадение!