– Посмотрите на фотографию, – тихо произнесла Ганна. – Обратите внимание на запястье мальчика.
Я взял снимок в руки. Они не дрожали — скорее, будто утратили чувствительность.
Левая рука ребёнка покоилась на колене. На внутренней стороне запястья — тёмное пятнышко. Родинка. Коричневая, размером с зёрнышко чечевицы.
– А теперь взгляните на своё, – сказала Ганна.
Я закатал рукав рубашки. На том же месте, где всегда видел её, находилась родинка — коричневая точка, знакомая с детства.
Такая же по размеру.
– Мальчик на фото, – продолжила Ганна. – Это вы.
Я молчал. Смотрел то на свою руку, то на снимок. Снова и снова.
– Вас усыновили в тысяча девятьсот семьдесят третьем году, – продолжала она спокойно. – Из третьего детского дома в Полтаве. Вам было пять лет. Ваше имя при рождении — Михайло Никитович Сорокин. Вас приняли в семью Марьяна Савельева и её муж Алексей. После усыновления вы получили их фамилию.
– Но она никогда не говорила… – прошептал я еле слышно. Язык едва повиновался мне. – За всю жизнь… ни слова…
– В советские времена усыновление часто скрывали от детей, – объяснила Ганна мягко. – Считалось правильным не травмировать ребёнка лишними откровениями, чтобы он чувствовал себя своим в семье. Многие родители уносили эту тайну с собой навсегда.
Я молчал.
– Вы искали три года, – сказала она после паузы. – И я нашла его… мальчика с фотографии. Он живой.
Она замолчала ненадолго.
– Посмотрите в зеркало, Михайло Петрович… Он там.
***
Не помню момента выхода из её кабинета — как оказался на улице под февральским ветром, как добрался домой и открыл дверь квартиры — всё стёрлось из памяти.
Помню только одно: сидел за кухонным столом — за тем самым столом мамы — и смотрел на фотографию перед собой.
На самого себя.
Пятьдесят три года мама хранила эту правду внутри себя и ни разу не проговорилась вслух. Пять десятилетий называла меня сыном и ни разу не обмолвилась о прошлом. Уничтожила все следы моего детства до неё — кроме одного снимка, спрятанного так глубоко, что я нашёл его лишь после её смерти.
Почему она оставила его? Не смогла выбросить? Или хотела когда-нибудь дать мне шанс узнать?
Я вспомнил о письме…
Коробка всё ещё стояла в шкафу там же, где я её оставил ранее. Я достал конверт без маркировки и адреса — бумага пожелтела от времени и потрескалась по сгибам.
Внутри был один лист бумаги с маминым почерком — ровные строчки аккуратных букв: она всегда писала красиво и чётко.
«Михайло,
Если ты читаешь это письмо — значит меня уже нет рядом…
Прости меня за молчание… Всю жизнь я боялась сказать правду… Боялась потерять твою любовь… Боялась услышать: “Ты мне не мать…”
Я увидела тебя в третьем детском доме Полтавы… Тебе было пять лет… Ты сидел у окна и смотрел наружу… Не плакал… Не звал никого… Просто смотрел серьёзно… по-взрослому… Остальные дети бегали вокруг шумно… А ты был один…
И тогда я поняла: ты мой сын… Не по крови… По судьбе…
Мы с Алексеем не могли иметь детей… Врачи сказали однозначно… Я ночами плакала от отчаяния… Потом решила: найду того единственного ребёнка… своего…
Алексей сначала был против… Говорил: чужой ребёнок — неизвестно кто вырастет… Боялся осуждения окружающих… Но я настояла: или мы берём тебя — или ухожу одна…
Он уступил мне тогда… А потом полюбил тебя всей душой… Может быть даже сильнее меня…
Ты ничего не помнил о своём прошлом… Был слишком мал для воспоминаний… И я решила оставить всё позади…
Зачем тебе знать о том отказе? О той боли?
Все документы уничтожила сама руками… Все фотографии тоже исчезли со временем…
Кроме одной…
Не смогла выбросить тот снимок…
Он остался как память о тебе до нас…
С первого дня ты стал моим сыном…
С того самого момента как я взяла твою ладошку и вывела из ворот…
И все эти годы тоже…
Прости за молчание…
Твоя мама».
Я сидел неподвижно с письмом в руках; буквы расплывались сквозь слёзы перед глазами под мягким жёлтым светом лампы над столом — такой же лампы, что горела здесь всегда при ней…
На фотографии мальчик смотрел прямо на меня — серьёзный пятилетний ребёнок из прошлого которого я больше не помнил; тот самый мальчик до того момента как стал Савельевым; до появления мамы; до этой квартиры; до этой жизни…
Три года ушло у меня на поиски его образа: думал он брат или кто-то из маминого прошлого; тратил деньги; силы; ночами просыпался от догадок «Кто он?» «Где он?» «Жив ли ещё?..»
А он всё это время жил во мне самом…
Я поднялся со стула и подошёл к зеркалу в прихожей— овальное зеркало в деревянной раме потемнело по краям от времени; мама купила его когда-то давно ещё до моего появления у неё дома…
Сколько раз я смотрелся туда раньше без мыслей?
Теперь глядел туда иначе:
Из отражения смотрел мужчина почти шестидесяти лет— сутулый от десятилетий работы за столом— кожа тусклая как старая бумага— морщины вокруг глаз— залысины по вискам—
Но глаза—
Глаза были те самые—
Как у мальчика со старого фото—
Серьёзные—
Внимательные—
Чуть грустные—
Глаза того самого ребёнка что когда-то сидел у окна детского дома—
И ждал кого-то—
И дождался—
Женщина пришла к нему однажды— взяла за руку— назвала сыном— любила всю жизнь— берегла тайну даже от него самого— потому что боялась потерять— потому что любила слишком сильно—
Я прижал фотографию к груди так крепко как когда-то мама прижимала меня к себе ночью тихонько чтобы никто не услышал её слёз…
– Здравствуй, Михайло… – сказал я своему отражению.— Мы наконец встретились…
Оно ничего не ответило —
Но мне показалось —
Оно улыбнулось мне в ответ…