«Муж был уверен, что его мать справится. „Она у меня железная, всегда такой была“, — повторял он после смерти отца. Я кивала, хотя наши отношения со свекровью никогда не отличались теплотой. Она держалась бодро, по телефону рассказывала про пироги и сериалы, и я верила. Верила ровно до того момента, когда решила заехать к ней без предупреждения. Открыв дверь своим ключом, я застыла на пороге. Никаких пирогов не было. В квартире пахло пылью и одиночеством, а то, что я увидела в гостиной, заставило сердце сжаться от ужаса. Это была не сила. Это было безмолвное отчаяние.»
***
Прошло ровно полгода с тех пор, как не стало Владимира Петровича. Для Тамары Сергеевны время застыло в том промозглом феврале, однако весь остальной мир стремился вперёд. И она словно старалась не отставать, точнее, делала вид, что идёт в ногу со временем. Главным зрителем в этом спектакле одного актера был её сын Алексей.
— Мам, привет! Как ты? — бодро звучал его голос в трубке каждый вечер ровно в восемь.
— Алексея, здравствуй, — отвечала она ровным, почти радостным тоном, который заранее отрепетировала за несколько минут до звонка.
— Да у меня всё хорошо. Сегодня вот пирожков с капустой напекла, полдня у плиты провозилась. Сейчас сяду сериал смотреть.
На другом конце провода Алексей с облегчением выдыхал. Он слышал то, что хотел услышать: его мама, его крепкий духом человек, его «железная леди», как в шутку называл её покойный отец, справляется. Она сильная. Всегда была сильной.
Но как только он клацал кнопку окончания разговора, отрепетированная бодрость сходила с лица Тамары Сергеевны, словно неудачный грим. Пирогов в квартире не было и в помине. На кухне стоял одинокий пакет кефира и начатая пачка творога, которую она так и не доела со вчерашнего дня. Тишина в трёхкомнатной квартире давила на уши. Квартира, когда-то сиявшая чистотой до скрипа, медленно покрывалась налётом забвения. Тонкий слой пыли покрыл полированную крышку фортепиано, к которому она не прикасалась с зимы. На журнальном столике в гостиной всё ещё стояла чашка Владимира. Она не могла себя заставить убрать её.
Тамара Сергеевна шла в спальню и садилась в его кресло. Массивное, кожаное, с продавленными подлокотниками. Оно всё ещё хранило его запах — терпкую смесь табака, одеколона и чего-то неуловимо родного. Она могла сидеть так часами, глядя на ковер, узоры обоев, на то, как солнце ползёт по стене, а затем сменяется сумерками. Сон стал для неё роскошью. Ночи были самыми страшными: она погружалась в короткую, тревожную дрему, а просыпалась от собственного тихого стона, ощущая холод подушки рядом.
С невесткой Еленой отношения всегда были холодными. «Не пара она тебе, Алексей, — говорила сыну ещё до свадьбы. — Простая слишком, без огня». Елена это чувствовала и отвечала учтивой дистанцией. Теперь же мысль о том, что Елена увидит её такой — разбитой, слабой, растерянной, — была для Тамары Сергеевны невыносимой. Это означало бы окончательное поражение.
Поэтому, когда сын предлагал приехать вместе с Еленой, она находила десятки причин отказаться: «Ой, не надо, у меня беспорядок», «Давайте лучше на следующей неделе, я что-нибудь вкусненькое приготовлю». Она возводила стену. Высокую и неприступную. За этой стеной могла позволить себе развалиться на части, зная, что никто этого не увидит. Цена такого молчания росла с каждым днём, разъедая её изнутри, словно кислота. Но признаться в своей боли значило бы стать обузой. А Тамара Сергеевна никогда и никому не была обузой. И не собиралась начинать.
***
В одну из суббот Алексей позвонил с неожиданной вестью: «Мам, мы тут рядом, на рынке. Заскочим на полчасика? Оля испекла твой любимый пирог, с лимоном».
Тамара Сергеевна побледнела. Времени на подготовку не оставалось. В квартире царил хаос её апатии: немытая посуда в раковине, стопка старых газет на полу, тот самый застиранный халат, который она не снимала уже неделю.
— Ой, Алексея, я… я как-то не готова, — промямлила она, но сын уже бодро перебил:
— Да ладно, мам, свои люди! Через десять минут будем.
Десять минут. Она металась по квартире, словно раненое животное. Судорожно собрала посуду, запихнула её в посудомоечную машину, которую не включала несколько месяцев. Смахнула пыль с видимых поверхностей. Натянула на себя первое попавшееся платье, оказавшееся слишком свободным — за полгода она сбросила около десяти килограммов.
Когда раздался звонок в дверь, сердце у неё колотилось. Алексей, как обычно, ничего не заметил. Он обнял мать, прошёл на кухню, заглянул в холодильник. «Мам, а почему у тебя так пусто? Давай я завтра заеду, продуктов привезу».
Елена же молчала. Она вошла и застыла на пороге. Её проницательный взгляд, который Тамара Сергеевна всегда считала осуждающим, теперь медленно скользил по комнате, замечая всё: засохший фикус в углу, паутину под потолком, неестественную бледность лица свекрови, тёмные круги под глазами, которые не смог скрыть ни один тональный крем. Она поставила пирог на стол и тихо, слишком тихо сказала: «Тамара Сергеевна, вы сильно похудели». В её голосе не было злорадства. Лишь… тревога?
Тамара Сергеевна сразу же вздернула подбородок.
— Глупости. Просто лето, жара, аппетита нет, — отрезала она. — Садитесь, чай пить.
Весь визит прошёл в напряжённой обстановке. Алексей весело говорил о работе, планах на отпуск. Тамара Сергеевна поддерживала разговор, выдавливая улыбки и общие фразы. Елена почти всё время молчала, лишь иногда бросая быстрые, внимательные взгляды на свекровь.
Когда они уходили, Елена задержалась в прихожей.
— Может, вам нужна помощь? С уборкой или…
— Я прекрасно справляюсь сама, Оля, спасибо, — холодно оборвала её Тамара Сергеевна.
Дверь за ними захлопнулась, и она прислонилась к стене, чтобы перевести дух.