Когда сын уснул, а Алексей расположился перед телевизором, чтобы смотреть футбол, Елена устроилась на кухне с чашкой остывшего чая. Тиканье настенных часов спокойно отсчитывало секунды её размеренной, упорядоченной жизни. За стеной звучал смех мужа. В соседней комнате сын тихо сопел во сне. Её мир был наполнен и согрет теплом, он был живым и настоящим.
В этот момент она словно ощутила почти осязаемое видение себя на месте Тамары Сергеевны. Представила, как она, Елена, сидит в этой же кухне, но спустя тридцать лет. Алексея уже нет рядом. Дети выросли и ведут собственную жизнь, с семьями и своими заботами. Они, конечно, звонят и спрашивают: «Мам, как ты?». И она, как сейчас Тамара Сергеевна, будет отвечать бодрым голосом: «Всё хорошо, родные, не переживайте». Ведь как можно нагрузить их своей болью? Как признаться, что тишина в квартире звучит так громко, что хочется кричать, что еда потеряла вкус, а будущее кажется бездонной пропастью?
Она представила, что её невестка, жена взрослого сына, заглянет без предупреждения. И увидит её не как успешную, собранную женщину, а плачущую, растерянную старушку в старом халате. Что тогда почувствует? Жалость? Презрение? Злорадство?
От этой мысли по спине пробежал холодок. Вдруг все годы обид на свекровь — её колкие замечания, постоянное недовольство, попытки контролировать жизнь семьи — предстали под новым углом. Это была не просто вредность характера, а панический страх потерять контроль, значимость, оказаться на обочине жизни сына. А теперь, когда не осталось мужа — единственного человека, рядом с которым она могла позволить себе слабость, — этот страх превратился в страшного монстра, пожирающего её изнутри.
Она вспомнила слова Алексея: «Мама — кремень». Да, она была крепкой, как кремень. Она так привыкла к этой роли, что забыла, как быть другой. Она не умеет просить о помощи и считает это унижением. Чем хуже ей становилось, тем выше и крепче она воздвигала стену между собой и окружающим миром. Даже между собой и сыном. Особенно — между собой и невесткой, которую всегда воспринимала как соперницу.
Елена поднялась и подошла к окну. Дождь барабанил по стеклу. Там, всего в нескольких кварталах, в своей квартире-крепости сидела одинокая женщина, выбравшая молчание как единственную защиту. Но это молчание убивало её.
«Кто-то должен разрушить эту стену, — подумала Елена. — Если не я, то кто? Алексей её не замечает. Подруги отвергнуты. Больше некому».
Впервые за все годы знакомства Елена не размышляла о том, что «должна» или «не должна» делать как невестка. Она думала лишь о том, что обязана сделать как человек. Как женщина, которая на мгновение заглянула в бездну чужого одиночества и испугалась за себя.
Решение внезапно возникло, тихое, но решительное. Завтра она снова поедет к ней, но теперь всё будет иначе.
***
На следующий день Елена проснулась с ясным планом. Она не стала говорить об этом Алексею. Он бы стал её отговаривать, а это был их общий с Тамарой Сергеевной бой против врага — одиночества.
После работы она направилась не в супермаркет, а на маленький цветочный рынок. Долго бродила между рядами, вдыхая запахи роз и лилий, пока не заметила их — крупные, плотные бутоны нежно-розовых пионов. Когда-то давно Алексей упоминал, что это любимые цветы его матери. Владимир Петрович дарил их ей каждое лето.
Елена приобрела самый большой букет, который только удалось найти. Она опять не позвонила. Поднялась на этаж, постояла перед дверью, собираясь с силами, и нажала на звонок. Долго никто не открывал. Елена уже собиралась воспользоваться ключом, как услышала шаркающие шаги. Дверь приоткрылась на цепочке, и в щели появился усталый, недоверчивый глаз.
— Что теперь? — с хриплым и враждебным голосом спросила Тамара Сергеевна.
Елена молча подняла букет.
— Это для вас, — тихо произнесла она.
Свекровь смотрела то на цветы, то на Елену, несколько секунд в её взгляде смешивались удивление и недоверие. Наконец она с лязгом сняла цепочку и открыла дверь. Она была в том же платье, что и накануне, казалась невыспавшейся.
— Зачем? — коротко спросила она, отступая в сторону, чтобы пропустить Елену внутрь.
Елена прошла на кухню. Она не оглядывалась и не комментировала беспорядок. Нашла самую большую вазу, наполнила её водой и аккуратно поставила пионы в центр стола. Яркое пятно живых цветов мгновенно преобразило унылое помещение. Тамара Сергеевна молча наблюдала, прислонившись к дверному косяку.
— Сейчас я поставлю чайник, — сказала Елена так, будто они встречались каждый день. Она достала из сумки упаковку травяного чая с ромашкой и мятой и пачку овсяного печенья.
Они уселись друг напротив друга за столом в звенящей тишине, которую нарушали лишь тиканье часов и посвистывание закипающей воды. Тамара Сергеевна не притронулась ни к чаю, ни к печенью. Она смотрела на пионы, сжатые губы и неподвижное лицо не выдавали никаких эмоций.
Елена осознавала, что первый шаг зависит от неё. От её слов многое будет зависеть. Она глубоко вдохнула.
— Тамара Сергеевна, — начала она тихо и ровно, глядя не на свекровь, а на сложенные на столе руки. — Я понимаю, что мы никогда не были близки. И, вероятно, уже не станем. Но сейчас это не главное.
Она подняла взгляд и встретилась с её глазами.
— Я просто хочу, чтобы вы знали… Вам не обязательно казаться сильной рядом со мной. Вам не нужно быть сильной, если у вас нет на это сил. Я вижу, как вам тяжело. И не осуждаю вас. Я не жалею. Я просто… хочу помочь. Пожалуйста, позвольте мне.
Она не сказала «вам нужна помощь», а попросила разрешения помочь. Эта тонкая разница меняла многое. Она не ставила диагноз, не упрекала. Она просила позволить войти в её закрытый мир. Просто сидеть рядом.