Слова Елены повисли в воздухе, и наступила тишина. Тамара Сергеевна сидела неподвижно, словно изваяние, с лицом, покрытым непроницаемой маской. Казалось, она либо не услышала, либо сознательно не стала воспринимать сказанное. Елена уже начала думать, что её попытка оказалась тщетной, будто перед ней стояла непробиваемая стена. Внезапно она заметила, как по суровой щеке свекрови медленно скатилась одна-единственная слеза. За ней последовала вторая. Подбородок Тамары Сергеевны дрогнул, словно у ребёнка, который изо всех сил старается сдержать слёзы. Она сжала губы ещё крепче, но это уже не помогало. И тогда прорыв случился. Это был не тихий плач, как накануне у фотографии, а громкие, мучительные, судорожные рыдания, которые копились в ней полгода. Она закрыла лицо руками, а плечи её затряслись в беззвучном крике, который наконец вырвался наружу глухим, стонущим воем.
Она рыдала о своём Владимире, о сорока годах, проведённых вместе и оборвавшихся в один день. О своём страшном, всепоглощающем одиночестве. О страхе перед пустыми сутками и бессонными ночами. О своей беспомощности, которую всегда так презирала. О том, что стала обузой, тенью, живым напоминанием о горе.
Елена не произнесла ни слова. Ни «успокойтесь», ни «всё будет хорошо» — эти фразы казались ей фальшивыми и бессмысленными. Она просто встала, подошла к свекрови, опустилась перед ней на колени и крепко обняла за дрожащие плечи. Тамара Сергеевна, эта «железная леди», вцепилась в Елену, словно утопающий в спасательный круг, и рыдала, уткнувшись в её плечо.
Они оставались в таком положении долгое время. Елена нежно гладила её по спине и седым растрёпанным волосам, ощущая, как слёзы текут и по её собственным щекам. Она разделяла её горе — за себя, за неё, за всех женщин, которым когда-либо приходилось быть невыносимо сильными.
Когда первая волна рыданий утихла, Тамара Сергеевна отстранилась, продолжая всхлипывать. Она посмотрела на Елену заплаканными, но уже другими глазами. В них исчезла сталь, осталась лишь безграничная усталость и… неуверенное доверие.
— Я так боюсь, Олечка, — прошептала она, впервые сказав это без защитной броні. — Я боюсь остаться одна. Кажется, что жизнь закончилась. Я просыпаюсь утром и не понимаю, зачем… зачем мне этот день. Алексей звонит, а я обманываю его… говорю, что всё в порядке, чтобы не тревожить, чтобы не быть для него тяжестью… Я не хочу, чтобы он видел меня такой… никчемной.
Елена взяла её холодные руки в свои.
— Вы не никчемная. Вы всего лишь человек, которому невероятно больно. И вам не нужно бороться с этой болью в одиночку. Мы справимся вместе. Понимаете? Мы.
В этот момент на кухне, среди запаха пионов и остывшего чая, рухнула стена, которую обе они строили долгие годы. На её развалинах начало прорастать нечто новое, хрупкое и настоящее.
***
Разговор с Алексеем дался нелегко. Елена рассказала ему всё, не смягчая деталей. О пустой квартире, о слезах, о депрессии, которую мать так тщательно скрывала. Для Алексея это стало шоком. Он сидел, сжав голову руками, и на его лице читалась глубокая вина.
— Я — идиот, — тихо произнёс он. — Слепой идиот. Она говорила мне про пирожки, а, наверное, сама голодала… «Мама кремень»… Как я мог быть таким…
— Ты не идиот, — мягко ответила Елена. — Ты сын, который любит свою мать и верит ей. Она сама не хотела, чтобы ты это видел. Она защищала и тебя, и себя.
На следующий день они вместе отправились к Тамаре Сергеевне. Алексей, войдя в квартиру, просто подошёл к матери, обнял её и произнёс одно слово: «Прости». В этом слове содержалось всё.
Путь к выздоровлению оказался долгим. Елена через знакомых нашла квалифицированного психотерапевта, специализирующегося на возрастных кризисах и депрессиях. Убедить Тамару Сергеевну было непросто — старая гвардия не привыкла «выносить сор из избы». Но Елена проявила настойчивость и тактичность. На первый сеанс она поехала вместе с ней, просто чтобы подождать в коридоре. Это помогло.
Жизнь постепенно возвращалась в квартиру на третьем этаже, шаг за шагом. Алексей стал заходить не ради формальности, а по-настоящему: чинил капающий кран, молча сидел рядом, смотря с ней старые фильмы. Елена взяла за правило приходить к ней на ужин раз в неделю — не из чувства долга, а потому что ей самой этого хотелось.
Они вместе пекли лимонный пирог, рассматривали старые фотографии, но теперь это уже не вызывало слёз, а лишь лёгкую грусть. Их отношения не превратились в сладкую идиллию. Они остались разными людьми. Тамара Сергеевна всё ещё могла позволить себе язвительные замечания, а Елена — молчать там, где раньше бы вспыхнула.
Однако ушло главное — напряжение и недоверие. Вместо этого появилось нечто гораздо более ценное: уважение к чужой боли и тонкое, выстраданное тепло.
Однажды летним вечером они сидели на той же кухне. Тамара Сергеевна помешивала чай ложечкой и вдруг, не глядя на Елену, тихо произнесла:
— Спасибо тебе.
— За что? — удивилась Елена.
Свекровь подняла на неё ясные, хоть и всё ещё печальные глаза.
— За то, что пришла без предупреждения. Ты увидела то, чего никто другой не заметил. То, в чём я даже самой себе боялась признаться. Если бы не ты… я не знаю.
Елена улыбнулась и накрыла её руку своей. За окном садилось солнце, окрашивая небо в розовые и золотистые оттенки. Впереди лежала ещё долгая дорога. Но теперь они знали: самое страшное — идти по ней в одиночестве. А они больше не были одни.