— Не останусь одна, — всхлипывая, проговорила она, — ведь ты у меня есть. И мама тоже.
Мать лежала с прикрытыми глазами и не сразу отозвалась, когда Оксана вернулась домой. Она казалась совсем крошечной, иссохшей… такой беспомощной.
Её подкосила денежная реформа. Новая страна — новые порядки. Все те трудовые гривны, которые она годами откладывала на спокойную старость для себя и светлое будущее дочери, в одночасье обесценились. Это словно лишило её рассудка.
Сначала она пыталась добиться справедливости: писала обращения во все возможные инстанции, даже президенту. Но когда поняла всю бессмысленность этих попыток — слегла. «Они не просто деньги обесценили… они мою жизнь перечеркнули», — только и произнесла она тогда. И сложила руки на груди, будто готовясь к последнему пути.
Поначалу Оксане было невероятно тяжело — мать отказывалась принимать пищу. Со временем стало немного легче, но полностью она так и не оправилась.
— Подойди ко мне… — с трудом приподняв руку с одеяла, прошептала женщина. Ей удалось это лишь на мгновение. — Кажется… я уми…
— Мамочка! Не говори так! — Оксана опустилась перед кроватью на колени. — Сейчас всё лечится! Тебя обязательно вылечат!
— Родная моя… добрая девочка… Без меня тебе будет проще жить… Я это понимаю… Прости меня за те заколки… Прости меня, дочка…
— Мамочка, умоляю тебя! Не вспоминай об этом! Я уже давно простила!
— А я нет… В серванте посмотри… Там всё то немногое, что мне удалось уберечь… Хочу, чтобы ты взяла…
Оксана подошла к серванту и достала из барного отделения небольшую шкатулку.
— Вот эта? — спросила она у матери.
— Да… Открой её…
Внутри лежала бирка из роддома с надписью «Ева, девочка, 3450», несколько золотых украшений и… те самые заколки. Потемневшие от времени.
Оксана взяла их в ладони и улыбнулась сквозь слёзы: теперь они останутся с ней вместе с золотыми вещицами как память о матери. Та сумела сохранить их несмотря ни на что. С тех пор мать больше никогда не ругала её даже по делу — старалась объяснять всё спокойно и ласково.