Я ответила, что да, нашла. Протянула ей фотографии для школьного стенда: нашу свадьбу, Александру в младенчестве, маму Василия с лейкой в саду. А вот свидетельство решила не показывать.
Ночью я лежала рядом с Василием и прислушивалась к его дыханию — ровному, глубокому. Он засыпал мгновенно: стоило лечь и закрыть глаза — и его уже не было в этом мире. Я всегда поражалась этой способности. Мне же требовался как минимум час, чтобы провалиться в сон. А теперь — тем более.
Христя. Кто она такая? Откуда взялась? И почему её имя стоит в документе моей дочери?
«Моей»… Я мысленно повторила это слово и невольно вздрогнула. Моей ли на самом деле?
Утром, когда Василий ушёл на смену, а девочки отправились в школу, я раскрыла ноутбук. Вбила в поиске: Христя. Появилось три страницы в соцсетях — все живые, но ни одна не подходила. Добавила город — безрезультатно. Ввела слово «некролог» — пусто. Возможно, она не из нашего города. А может, и вовсе из другой области.
Я захлопнула ноутбук.
Через несколько минут снова его открыла. Перешла на сайт частной лаборатории. ДНК-тест на установление материнства, срочный вариант. Ответ — от суток до трёх. Цена — почти четверть моей зарплаты. Но мне был нужен не домысел и не интуиция. Мне требовалась точная цифра. Я бухгалтер — привыкла опираться на факты.
В обед я поехала туда. Свой образец сдала сразу. Прядь Дарина я сняла с расчёски утром, пока девочки собирались в школу. Расчёска лежала в ванной, между зубцами застряли рыжеватые нити. Я аккуратно завернула их в салфетку и спрятала в карман.
Молодая лаборантка в синей форме приняла материалы и заполнила бумаги.
— Как сообщить результат — письмом или звонком?
— И так, и так, — ответила я.
Это было вчера.
***
И вот я сидела за праздничным столом — торт, воздушные шары, — и ждала письма, которое должно было подтвердить то, в чём я уже почти не сомневалась.
Дарина рисовала прямо на салфетке. Она всегда что-нибудь черкала: в тетрадях на полях, пальцем по запотевшему стеклу, на чеках, на обороте квитанций. Фломастер шуршал по бумаге, и под её рукой появлялись неровные фигурки. Домик с треугольной крышей. Дерево — палка и зелёный кружок сверху. Четыре человечка. Двое больших, двое маленьких.
Я смотрела на неё и пыталась отыскать в этих чертах себя. Последние три дня я только этим и занималась — ловила сходства, сравнивала. Нос? У меня прямой и узкий. У Дарина — аккуратный, вздёрнутый, с лёгкой горбинкой. Глаза? Мои — серые, светлые. У неё — тёмные, почти чёрные, обрамлённые густыми ресницами. Подбородок, овал лица? Ни намёка на сходство.
А волосы — тяжёлые тёмно-рыжие завитки, которые не удерживала ни одна заколка. У нас с Василием — русые. Я всегда объясняла это генетикой: мало ли, выстрелило через поколение. Василий соглашался — да, такое случается, непредсказуемо.
Генетика. Ноль процентов — если лаборатория подтвердит.
— Мам, ты почему ничего не ешь? — Александра легонько толкнула меня локтем. Она была моей копией — без оговорок. Те же светлые глаза, тот же прямой нос, даже левое плечо чуть приподнято, словно прислушивается к чему-то. В её жестах я узнавалась безошибочно. Александра — моя дочь. Без тестов и сомнений.
— Задумалась, — я выдавила улыбку.
— Тебе нехорошо? — Василий внимательно посмотрел на меня через стол. Раньше я была уверена: он чувствует малейшую перемену во мне. Сейчас уже не знала — чувствует или только делает вид.
— Всё в порядке. На работе устала. Квартальный отчёт.
Он молча кивнул. Не стал расспрашивать. Раньше я бы решила — деликатность. Теперь думала иначе: привычка не вникать глубже.
Телефон завибрировал в кармане. Я напряглась.
Реклама. Скидки на зимние шины. Я медленно выдохнула.
— Мам, смотри! — Дарина подняла салфетку. Четыре улыбающихся человечка. Один высокий, с длинными ногами — Василий. Рядом пониже — я. И двое маленьких. У одного на голове оранжевые завитки.
— Очень красиво, — сказала я, проверяя, не дрожит ли голос.
Дарина начала объяснять, кто где. Александра заметила, что у папы ноги длиннее туловища. Дарина серьёзно ответила: «Он для меня вот такой высокий». И в груди у меня что-то сместилось. Не больно — просто сместилось.
Василий налил себе ещё, поднялся, придерживая стул.
— Хочу сказать тост. Настоящий.
Александра закатила глаза — в одиннадцать лет тосты кажутся пережитком прошлого. Дарина подперла подбородок кулачком и сосредоточенно слушала. Ей нравилось, когда о ней говорили.
— Семь лет назад у нас появилась Дарина, — он сделал паузу. Бокал в его руке слегка подрагивал — или мне так показалось. — Тогда я пообещал, что у нас будет двое детей. Полная семья. Я сказал — и выполнил.
Он улыбнулся. А я смотрела и пыталась понять: он сам верит в эти слова? Или знает, что «выполнил» — это не о договорённостях и не о чужой женщине? Что за этим обещанием стояло совсем иное?
— За нашу семью, — закончил Василий.
Бокалы тихо соприкоснулись. Я подняла свой вместе со всеми, но губами к нему так и не притронулась.
— Мам, ты вообще собираешься пить? — спросила Александра.
— Позже.
Дарина попросила включить музыку. Василий нашёл на телефоне детскую песню, и она закружилась между столом и диваном. Кудри подпрыгивали в такт. Александра снимала видео. Василий хлопал ладонями.
Обычный праздник: торт, шарики, смех. Моя семья. Или та, которую я привыкла считать своей.
Я тихо вышла из комнаты и заперлась в ванной. Подняла глаза к зеркалу. Тридцать восемь лет. Под глазами — тени от бессонных ночей.
Губы сжаты в линию — я пыталась расслабить, и не получалось.