Губы были сжаты в тонкую полоску — я пыталась их разомкнуть, но мышцы будто не слушались. Эта привычка появилась после комы, словно какая‑то часть меня так и осталась в состоянии постоянной тревоги.
Я включила воду и несколько раз плеснула себе в лицо. А если тест всё же покажет, что Дарина — моя? Вдруг в свидетельстве просто ошибка? Может, Христя — лишь имя суррогатной матери, а Василий не стал вдаваться в юридические детали?
Но я понимала: это самообман. У Дарины другой цвет глаз. Иная форма носа. И волосы — таких оттенков в нашей семье никогда не было. Я пересмотрела старые альбомы: русые, тёмно-русые, каштановые. Ни малейшего сходства.
Промокнув лицо полотенцем, я вышла из ванной.
***
Девочки закрылись в комнате — Александра пообещала показать Дарине новую игру на планшете. Из‑за двери доносились их голоса и характерные электронные звуки. Я складывала посуду в раковину. Василий, как обычно, протирал стол — размеренно, кругами, слева направо.
— Ты точно нормально себя чувствуешь? — спросил он, замерев с тряпкой в руке.
— Да.
Он подошёл ко мне и осторожно коснулся моего плеча — того самого, которое я невольно приподнимала. Я едва заметно отпрянула, но он это уловил и убрал руку.
— Оксана…
— Всё хорошо, Василий. Домою и пойду спать.
Он отошёл к сушилке и принялся расставлять тарелки. Мы передвигались по кухне молча, стараясь не сталкиваться. Двенадцать квадратных метров, а ощущение — будто каждый в своём отдельном пространстве.
В кармане зазвонил телефон — одновременно с вибрацией. Номер был незнакомый, городской.
Я вытерла руки. Пальцы почему‑то не слушались: заметила, что слишком сильно сжимаю полотенце, и заставила себя разжать их.
— Алло?
— Оксана, лаборатория «Геноаналитика». Результаты вашего теста готовы. Мы направим их на электронную почту в течение часа, но могу сообщить сейчас, если удобно.
Я вышла в коридор. Спиной чувствовала взгляд Василия — плотный, почти осязаемый.
— Говорите.
— Согласно анализу, вероятность материнства — ноль процентов. Биологическое родство между образцами не установлено. Рекомендуем консультацию генетика. При необходимости можем провести расширенное…
— Спасибо. Этого достаточно.
Ноль процентов. Дарина — не моя.
Не моя по крови. Все эти годы я кормила её, лечила, укладывала спать, целовала разбитые коленки, читала сказки, держала за руку на переходе, проверяла температуру, когда она болела, — и всё это время она не была моей биологически.
Нет. Нельзя так. Она не чужая. Дарина не может быть чужой. Но в её жилах течёт не моя кровь.
Я задержалась в коридоре. На крючках висели четыре куртки: моя серая, Василия синяя, Александры зелёная и жёлтая Дарины — с большой ромашкой, которую я пришила в прошлом году по её просьбе. «Мам, хочу ромашку. Большую». Я старалась, вышло неровно, но Дарина была счастлива.
Я вернулась на кухню.
Василий стоял у раковины, домывая последнюю тарелку. Пена переливалась через край, вода шумела.
— Василий.
Он обернулся, тарелка осталась у него в руках, мыльные капли стекали на пол.
— Нам надо поговорить.
Он аккуратно поставил тарелку и неторопливо вытер руки, словно выигрывал время.
— О чём?
— Кто такая Христя?
Повисла тишина. Только из крана падали редкие капли — мы уже третий месяц собирались вызвать мастера. За стеной смеялась Александра, а Дарина визжала — видимо, проиграла.
Василий сел на табурет. Не рухнул — именно сел, удерживая контроль над каждым движением. Спина прямая, ладони на коленях.
— Откуда ты знаешь это имя?
— Я нашла оригинал свидетельства о рождении. В коробке на антресоли. Александре понадобились фотографии для школьного проекта, я полезла искать и наткнулась.
Он закрыл глаза, потом открыл и снова опустил веки. Я ждала. Он мог бы начать оправдываться — рассказать о формальностях, о суррогатном материнстве, о чьей‑то ошибке. Я была готова к спору.
Но он не стал выдумывать.
— Христя, — произнёс Василий. Голос был хриплым, согласные давались с трудом. — Я встречался с ней, пока ты была в коме.
Без вступлений. Без попыток смягчить. Прямо и тяжело.
— Дарина — её дочь, — сказала я вслух. Не как вопрос, а как факт. Я привыкла опираться на цифры и доказательства, а они уже были.
— Её. И моя.
Судорогой свело пальцы. Я сжала кулаки так, что побелели костяшки. Всё это время он скрывал правду.
— Расскажи с самого начала.
Василий провёл ладонями по лицу, помолчал и заговорил.
Авария произошла в январе. К февралю стало понятно, что кома может затянуться. Врачи ничего не гарантировали. Он приходил ко мне через день, сидел рядом, говорил со мной. Александру отвозил к своей матери.
Он не искал отношений специально. Христя работала в кафе неподалёку от больницы. После посещений он заходил туда — брал чёрный кофе и булочку. Сначала короткие разговоры. Потом встречи. Потом выходные в её съёмной комнате, когда Александра оставалась у бабушки.
— Она с самого начала знала, что я женат, — сказал Василий. — Знала, что ты в коме. И что если ты очнёшься — я вернусь.
— Если, — тихо повторила я.
— Да. Тогда никто не мог сказать наверняка.
Христя забеременела зимой. В апреле родилась Дарина — тёмно-рыжая, как мать. А через месяц я открыла глаза.
— И ты сделал выбор, — произнесла я.
— Я не выбирал. Ты пришла в сознание. Я вошёл в палату, и ты узнала меня. Назвала по имени. Это было первое слово после комы. Моё имя. Как я мог уйти после этого?
Я молчала.