В тот день Ганна направлялась к сыну с тяжестью на душе. По дороге она даже подумывала набрать номер и отказаться, сославшись на мигрень, но совесть не позволила. В воскресенье она пообещала провести время с внуком — дала слово. А свои обещания она привыкла выполнять, даже если после этого хотелось просто лечь и ни о чем не думать.
Шаги сами вели ее вперед: она понимала — если не она, то больше некому. Сын пропадает в гараже, невестка зависает в телефоне, а мальчишка предоставлен самому себе и творит что вздумается, лишь бы не покалечился.
Еще подходя к тамбуру, сквозь шум лифта и хлопки дверей, Ганна уловила пронзительный визг. Так кричат дети, когда их пытаются заставить делать то, против чего они отчаянно протестуют. Визг перерос в отчаянный рев, и поверх него, словно удар кнутом, раздался крик невестки:
— Сядь, я кому сказала! Ты меня слышишь? Ах ты паразит! — голос у Валерии был тонкий, сорванный, почти на грани истерики. — Еще раз заорешь — никаких мультиков! Я не шучу! Никита, сядь немедленно!
Ганна на мгновение остановилась, перевела дыхание и переступила с ноги на ногу. В подъезде тянуло жареной картошкой от соседской двери. Она глубоко вдохнула знакомый запах, поправила ремень сумки на плече и постучала — как обычно, три раза.
Дверь открылась сразу, будто ее ждали. На пороге стояла растрепанная Валерия — худенькая, в растянутом спортивном костюме, с влажными после душа волосами, собранными в короткий хвост. В руке — телефон, куда ж без него. Глаза покрасневшие, под ними темные круги — видно, ночь прошла без сна. Из-за ее спины стремглав выскочил Никита.
— Ура-а-а! Баба пришла! Баба, баба! — завопил он так, что в ушах зазвенело. Голос звонкий, как сирена. Он повис у нее на ноге, едва не сбив с порога, вцепился в колено и застучал кулачками по бедру. — Баба, пошли гулять! Скорее! Я хочу на горку! На ледяную!
— Здравствуйте, Ганна, — устало пробормотала Валерия. На экране ее телефона мелькнул и исчез какой‑то чат. — Одевайте его, пожалуйста, побыстрее. У меня уже сил нет. Целый день орет, ничего делать не желает. Теперь у него новая забава — на голове стоять. Представляете? Упрется руками в пол у стены, ногами машет и хохочет. А если шею свернет? Или ноги о стену разобьет? Я ему: сначала сделай дело, потом хоть на ушах стой, а он… — она махнула рукой так, что телефон едва не выскользнул. — В общем, сами видите.
Ганна молча кивнула, стягивая сапоги. В прихожей было тесно, словно в переполненном автобусе: кроссовки и валенки вперемешку, куртки на вешалке в несколько слоев, самокат, велосипед, какие‑то лыжи. Пахло кошачьим лотком. Толстый рыжий Иосиф восседал на тумбочке и взирал на происходящее с выражением полного презрения.
Тем временем Никита умчался в комнату, и оттуда раздался грохот упавшего стула. Следом — еще один удар, затем звон, будто что‑то разбилось.
— Никита! — выкрикнула Валерия в сторону комнаты, но с места не сдвинулась, лишь закатила глаза. Потом повернулась к свекрови; лицо у нее было усталое, смирившееся. — Видите? Мне просто необходима передышка. Уже воскресенье, а я будто марафон с ним пробежала, — она кивнула туда, откуда доносился довольный смех Никиты. — Вы уж сами разберитесь. Идите гулять, пока он квартиру не разнес.
Она скрылась в спальне, и почти сразу оттуда повисла привычная тишина — абсолютная, как у человека, полностью ушедшего в телефон. Ни шороха, ни вздоха. Лишь редкие тихие касания пальцев по экрану.
Ганна вздохнула, сняла пальто, аккуратно повесила его на крючок, поправила прическу перед зеркалом. Из отражения смотрела женщина лет пятидесяти — ухоженная, с аккуратной укладкой, в добротных джинсах и мягком свитере. Совсем не бабушка в привычном смысле, а еще вполне молодая женщина. Она направилась в комнату — приводить в порядок внука.
Мальчишка был как заведенный — неугомонный, упрямый до крайности. И, если честно, избалованный сверх меры. Как им удалось дотянуть с ним до четырех лет без серьезных происшествий — загадка. Видимо, исключительно чудом.
А если что шло не так, Богдан первым делом исчезал в гараже, будто там находилось спасение от всех семейных бурь.