Наверное, только чудом.
Сын, Богдан, при первой возможности удирает в гараж. Там у него стоит старенький «мерседес» девяностых — бесконечно что-то подкручивает, перебирает, настраивает. С железками ему управляться куда проще, чем с собственным сыном. Вернётся с работы, поужинает — и сразу к машине. Либо залипает в телефоне, выискивая детали. А эта… Валерия. Та вообще будто живёт в экране: листает ленту, ставит лайки под фотографиями подруг, часами пропадает в интернет-магазинах. Им бы только сунуть Никите планшет, чтобы не шумел и не путался под ногами. Он и рад — включит мультики на полную громкость, уткнётся в экран и может просидеть так хоть три часа подряд. Попробуй выключи — скандал обеспечен. Или начнёт носиться по дивану, пока не свалится. Лишь бы без травм обошлось.
Словом, воспитание пущено на самотёк. Никто толком им не занимается. Вот и растёт Никита сам по себе, как трава в чистом поле. Делает всё, что взбредёт в голову. Ни запретов, ни понимания слова «нельзя», на замечания — ноль реакции. Спасибо уже за то, что ест с аппетитом и по ночам спит.
Ганна честно брала его на прогулку раз в неделю — по воскресеньям. И на этом всё. Ей всего пятьдесят, она ещё работает, у неё подруги, театр, дача, грядки, цветы. Хочется и самой передохнуть: почитать спокойно, в баню выбраться, а не слушать бесконечные визги и топот. Вторая бабушка далеко — у невестки на родине, в Виннице.
— Баба! Смотри! — Никита выскочил из комнаты, нахлобучив на голову пластиковое ведёрко. Лица не видно, лишь узкая щёлка между краем и козырьком. — Я робот! Вжих-вжих! Сейчас всех уничтожу! Тра-та-та! — он врезался в тумбочку, сбил ключи, расхохотался и, громыхая пятками, умчался обратно.
Ганна вдруг заметила, как пальцы сами собой сжались в кулак на сумке. И где-то пониже спины предательски зачесалось — так и тянуло всыпать мальчишке ремня, как когда-то. Не из злости, а в назидание. Чтобы сидел спокойно, слушался, понимал, что существуют границы и авторитет. Богдана она держала в строгости — и вырос достойным человеком: работает, семью обеспечивает, машину вон восстановил. А этого, Никиту, попробуй тронь — сразу разговоры про обиду, психологическую травму, нельзя ни шлёпнуть, ни прикрикнуть, ни запретить. Только договариваться. Да разве с ним договоришься? Маленький зверёк, одни инстинкты.
Но нельзя. Теперь так не принято. Обидятся, скажут: бабка старой закалки, портит ребёнка, ничего не понимает, от жизни отстала.
— Павел! Иди одеваться! — позвала она, стараясь говорить как можно строже. Голос у неё был поставленный. — Быстро! Считаю до трёх!
— Не-е-ет! — донеслось из комнаты. — Я робот! Роботы не одеваются! Они воюют!
— А если робот не гуляет — он ржавеет, — невозмутимо парировала Ганна, заходя в комнату. — Усвоил? Снимай ведро и марш сюда.
Картина впечатляющая: посреди комнаты, на ковре, усыпанном деталями «Лего» так, что шагу не ступить, восседает Никита. На голове перевёрнутое ведёрко, в руках машинка, которой он возит по полу, изображая гусеницы танка. Телевизор гремит так, что стёкла звенят. Вокруг разбросаны книги, подушки, фломастеры без колпачков и одинокий носок.
— Иди ко мне, будем надевать колготки. И ведро сними, я сказала!
— Не хочу колготки! — завизжал Никита и, извиваясь, попытался юркнуть под диван. Это был его коронный приём — забиться в угол, куда взрослым не добраться, и оттуда хохотать над их беспомощностью. Пришлось Ганне буквально распластаться на полу…
— Не пойду гулять! — внезапно сменил он стратегию. — Хочу мультики!
— Поздно, — коротко ответила бабушка, натягивая на него колготки. — Решили — значит, идём. Без выдумок.
— А конфету дашь?
— Сначала оденемся, потом обсудим.
В спальне стояла тишина. Валерия даже не выглянула. Ни шороха, лишь редкое постукивание — наверняка переписывается в чатах, жалуется подругам на тяжёлую жизнь.
— Валерия, мы ушли! Вернёмся часа через два!
Из-за двери послышалось невнятное «угу», и Ганна только покачала головой. Хоть бы вышла, ребёнку рукой махнула. Но нет, телефон важнее.
Через минуту Никита уже мчался к лестнице, готовый скатиться вниз колобком.