Я стояла у калитки, не решаясь переступить порог.
Дом Марии. Теперь уже пустой.
С момента похорон прошла неделя. Я приехала, чтобы разобрать её вещи. Надо было заняться этим раньше, но всё не находила в себе сил.
Наконец я толкнула калитку. Скрип петель отозвался знакомым эхом — этот звук сопровождал меня с детства. Мария всё собиралась смазать их, но так и не дошли руки.
Я поднялась на крыльцо и достала ключ из кармана. Пальцы дрожали.
— Соберись, — прошептала я себе под нос.
Дверь поддалась. Внутри пахло по-прежнему: старое дерево, лёгкий аромат трав и немного пыли. Запах Марии. Я вдохнула глубже — в носу защипало от нахлынувших чувств.
Я вошла в комнату. Всё оставалось как прежде: кружевные салфетки аккуратно лежали на комоде, старенький телевизор стоял на своём месте, а часы с кукушкой по-прежнему молчали.
На полке стояла фотография — моя, в деревянной рамке. Мне там около двадцати пяти лет: я улыбаюсь и щурюсь от солнца.
Я взяла рамку в руки. Стекло сверкало чистотой — ни единой пылинки.
«Она вытирала её каждый день», — мелькнуло у меня в голове.
Я поставила фотографию обратно на полку. В груди что-то болезненно сжалось.
Мы с Марией никогда не были особенно близки.
Она воспитывала меня одна: Богдан ушёл из нашей жизни, когда мне было всего три года. Я его совсем не помню. Мария трудилась бухгалтером на заводе — уходила рано утром и возвращалась поздно вечером.
Не припомню, чтобы она когда-либо обнимала меня или говорила о любви вслух. Она была строгой женщиной с требовательным взглядом серых глаз — будто всё время оценивала мои старания.
— Пятёрка? Хорошо… А почему не по всем предметам?
Вот и весь разговор между нами тогда сводился к этому.
Я старалась изо всех сил: училась отлично, поступила в университет в городе и уехала туда жить. Почувствовала облегчение от этой дистанции…
Грустно признавать это сейчас, но иначе совесть бы не дала покоя.
Сначала звонила ей каждую неделю, потом раз в две… потом только раз в месяц. Приезжала лишь на Новый год да на день рождения Марии: сидела за столом, ела её пироги и отвечала на вопросы о работе без особого энтузиазма.
Она никогда не жаловалась и ни разу не просила навещать чаще. Её спокойный взгляд оставался таким же строгим — будто ей действительно было безразлично…
И долгое время я верила именно в это равнодушие.
Открыла шкаф: платья висели аккуратно по цветовой гамме — она всегда любила порядок во всём.
На верхней полке стояли коробки. Я потянула одну вниз — внутри оказались старые квитанции: выбросить без сожаления.
Во второй лежали ёлочные игрушки — их решила оставить себе как память о праздниках детства.
В третьей были какие-то тряпки… Я уже собиралась убрать коробку обратно, как вдруг заметила голубой уголок ткани среди прочего хлама.
Потянула за него — это оказался шарф… Голубой вязанный шарф…
На мгновение сердце замерло от узнавания.
Этот шарф я связала сама ещё подростком — мне тогда исполнилось шестнадцать лет; училась вязать и сделала его для Марии ко дню рождения… Он вышел неровным, с ошибками; мне даже было неловко вручать такой подарок…
Мария посмотрела тогда своими строгими глазами и сказала только одно слово:
— Спасибо…
А потом убрала его куда-то вглубь шкафа… Мне показалось тогда: значит, не понравился…
Но теперь я видела следы времени на этом шарфе… Он был изношен… Потёрт…
Она его носила… Двадцать девять лет…
Я прижала его к лицу… И он пах ею…
Слёзы хлынули сами собой… Я даже пытаться остановить их не стала…
Минут двадцать просидела так прямо на полу… Потом собралась с силами… Утерла лицо рукавом… И продолжила перебирать вещи…
В нижнем ящике комода обнаружилась шкатулка – старая деревянная с узорной резьбой по крышке… Помнила её хорошо – Мария никогда не позволяла мне открывать её…
— Там мои личные вещи… Не трогай… – говорила она всегда твердо…