Я и не прикасалась. Я всегда старалась быть покорной дочерью.
Теперь можно. Теперь Марии больше нет. И от этой мысли внутри всё сжалось, слёзы подступили к глазам.
Я открыла шкатулку.
Внутри лежали бумаги. Свидетельство о рождении Марии. Несколько справок. Маленький конвертик с прядью моих светлых детских волос — я даже не подозревала, что она сохранила её.
И письмо.
Конверт был подписан: «Оксане». Почерк Марии — аккуратный, с характерными завитками.
Он был заклеен, но без адреса и штампа — так и не отправлен.
Я вскрыла его. Внутри — несколько листков в клеточку, исписанных с обеих сторон.
Я начала читать.
«Оксаночка, моя родная!
Пишу тебе эти строки, хотя и не уверена, дойдут ли они до тебя. С тех пор как ты уехала полгода назад, почти не звонишь. Я понимаю — у тебя своя жизнь: работа, друзья… Зачем тебе старая мать в Василькове?
Но есть вещи, которые я никогда не могла произнести вслух. Может быть, получится хотя бы написать их тебе.
Я тебя люблю.
С того самого мгновения, как впервые увидела тебя. Ты была такая крошечная… красненькая вся, сморщенная… громко кричала. Медсестра положила тебя мне на грудь — ты сразу замолчала. А я смотрела на тебя сквозь слёзы радости.
Ты наверняка думаешь обо мне как о холодной женщине. Что я никогда по-настоящему не любила тебя… Я видела это в твоём взгляде. Ты наблюдала за другими матерями: как они обнимают своих детей, целуют их… А потом смотрела на меня с немым вопросом в глазах…
Доченька моя… Меня саму никто никогда так не любил…
Моя мама — твоя бабушка Пелагея (ты её уже не застала) — была суровой женщиной. Пережила войну и голод… потеряла двоих детей… Меня родила поздно — ей было сорок один год… Я стала для неё скорее обузой, чем радостью… ещё одним ртом в доме…
Она ни разу меня не прижала к себе… ни одного поцелуя… ни одного ласкового слова… Только приказы да упрёки…
Я выросла и понятия не имела, как выражать любовь открыто… Мне казалось: если начну баловать тебя — вырастешь слабой… Думала: строгость — это проявление заботы… Главное ведь чтобы ты была накормлена, одета и хорошо училась…
Какая же я была глупая…
Столько раз хотелось просто обнять тебя… Помнишь воспаление лёгких в пять лет? Я всю ночь просидела рядом с тобой у кровати… держала твою горячую ладошку… молилась (хотя сама-то неверующая)… Когда ты наконец уснула — я поцеловала твой лобик… Ты этого уже не помнишь…
Когда ты принесла первую пятёрку домой — мне хотелось сказать тебе: «Горжусь тобой!» А вышло только сухое «Хорошо»… Потому что иначе я просто не умела…
Когда ты уезжала учиться в город — я стояла на перроне с улыбкой на лице… А потом вернулась домой и проплакала весь вечер… И всю ночь тоже…
Каждый день скучаю по тебе безмерно… Смотрю на твою фотографию и разговариваю с ней вслух – будто сумасшедшая какая-то… Рассказываю тебе про обед – что приготовила сегодня… Про кошку соседскую – она котят принесла недавно… Про абрикосы – уродились сладкие-сладкие в этом году; сварила варенье – то самое любимое твоё…
Ты приедешь на Новый год? Я поставлю баночку на стол – откроем вместе… Ты попробуешь ложечку и скажешь: «Вкусно, мама». А я просто кивну в ответ – вот так мы поговорим о любви. По-своему…
Прости меня за всё, доченька моя…
Прости за то, что так и не научилась говорить нужные слова вовремя… За то что руки мои были скованы стыдом вместо того чтобы обнять тебя крепко-крепко… За то что оказалась совсем другой матерью – вовсе не такой мамой, какую ты заслуживаешь…
Но знай одно: люблю тебя сильнее жизни самой…
Каждую минуту.
Каждый день.
Навсегда твоя,
Мама
15 сентября 2004 года».