Я не могла вдохнуть.
Слова расплывались перед глазами. Я перечитывала письмо снова и снова, проводя пальцем по строкам, написанным рукой Марии.
Она любила меня.
Все эти годы. Всё то время, когда я была уверена — ей всё равно. Когда злилась на её холодность, приезжала лишь из чувства долга, а не по зову сердца.
Она любила меня. Но не смогла сказать.
И я тоже молчала. Ни разу за всю жизнь не произнесла этого вслух. Считала — зачем? Она ведь всё равно промолчит в ответ.
— Мама… — прошептала я.
Но Марии больше нет. И сказать ей уже невозможно. Никогда не получится.
Я разрыдалась. Громко, безудержно, захлёбываясь слезами. Так я, наверное, не плакала с самого детства.
Стук в дверь прозвучал приглушённо — я услышала его не сразу.
— Оксана? Ты здесь?
Голос был знакомый. Лариса — соседка через пару домов, много лет дружившая с Марией.
Я вытерла лицо рукавом и подошла к двери. Открыла её.
На пороге стояла Лариса с кастрюлей в руках.
— Свет в окне увидела и решила заглянуть. Борщ принесла… Ты ведь сегодня ничего толком не ела?
Она вошла без лишних слов и взглянула на меня: на мои заплаканные глаза, на письмо в руке.
— Нашлась всё-таки… — произнесла она негромко.
— Вы знали?
— Да… Она мне читала его тогда… лет двадцать назад было дело. Сомневалась — отправлять или нет…
Я молчала и ждала продолжения.
— Я уговаривала: «Отправь». А она качала головой: «Оксана не поймёт… подумает — мать с ума сошла под старость». Боялась она…
— Я бы поняла… — прошептала я едва слышно.
— Может быть… А может и нет… Ты тогда другой была: молодая, обиженная… Мария боялась тебя потерять окончательно…
Лариса поставила кастрюлю на стол и присела рядом на стул. В её взгляде было столько тепла…
— Она очень тебя любила, Оксана… Просто выражать это не умела… Такое уж поколение было — их учили терпеть и работать, а чувствам места почти не оставалось…
— Теперь я понимаю…
— Знаешь, она каждый день протирала твою фотографию… И разговаривала с ней… Я поначалу думала — телевизор включён… А потом догадалась…
Слёзы снова подступили к глазам…
— Последний год ей тяжело приходилось… Болезнь мучила сильно… Но врачей к себе так и не подпустила… Говорила: «Не хочу быть обузой для Оксаны… Не хочу жалости».
— Но я бы приехала! — вырвалось у меня сквозь слёзы.
— Верю тебе, родная… И она знала это тоже… Только гордость мешала ей всегда… Всю жизнь такая была…
Мы замолчали ненадолго. Тиканье часов наполняло комнату тишиной. За окном сгущались сумерки…
— Поешь борща-то хоть немного, — сказала Лариса мягко. — Мария всегда говорила: «Оксана борщ любит». Я сварила по её рецепту…
Этой ночью я осталась в доме матери.
Улеглась на её кровати под знакомым одеялом и долго смотрела в потолок…
На тумбочке стояла банка абрикосового варенья. Мария сварила его летом специально для меня…
Я открыла крышку, взяла ложку и попробовала немного…
Сладкое до приторности… густое варенье с кусочками абрикоса…
Я ела его молча и плакала снова… А потом вдруг перестала плакать вовсе…
Потому что поняла главное:
Мария любила меня так, как умела это делать сама… Через варенье летом… Через пироги к моим приездам… Через старый шарф из юности… Через фотографию на полке…
Её любовь была повсюду – в каждой детали нашей жизни – просто раньше я этого не замечала или отказывалась видеть это всерьёз…