— Я никуда не поеду, — спокойно, но непреклонно произнесла она. — Я остаюсь. И мы идём в ресторан. Либо я отправляюсь туда одна.
Александр застыл, медленно выпрямившись от ящика с носками. Черты его лица перекосились — перед ней стоял уже не супруг, а надсмотрщик, услышавший мятеж.
— Что ты сказала? — прошипел он, приближаясь. — Ты не расслышала? Назар ждёт. Мы едем. Оба.
Он не собирался вступать в обсуждение. Её «нет» звучало для него не как решение взрослой женщины, а как досадная помеха, вроде перегоревшей лампы, которую проще выкрутить и выбросить. С грохотом он подтащил к антресолям тяжёлую стремянку, едва не задев плечом пальто Екатерины, висевшее на крючке. Двигался он резко, нервно, будто его подгоняла внутренняя лихорадка.
Из тёмной глубины под потолком он вытащил огромный клетчатый баул, перевязанный бечёвкой. Подобные сумки обычно ассоциировались с рынками девяностых или переселенцами, но в семье Александра это именовали «сменкой». Сумка с глухим ударом рухнула на пол, подняв облако мелкой пыли. Екатерина машинально прикрыла лицо ладонью и отступила, упершись спиной в зеркало шкафа.
— Вот! — выдохнул Александр, спрыгивая вниз. Лоб блестел от пота, взгляд метался. — Всё здесь. Лариса собрала, чтобы не тратить время.
Он дёрнул молнию. Та заела. Александр выругался, рванул сильнее — бегунок остался у него в руке, а баул раскрылся, вываливая содержимое прямо на безупречно чистый паркет, который Екатерина натирала накануне.
На пол посыпалась не просто одежда — это была выставка унижения. Выцветшие футболки, истёртые до прозрачности, бесформенные штаны с вытянутыми коленями и старыми пятнами мазута и травы. Сверху глухо упали два тяжёлых резиновых сапога разного цвета — один болотный, другой чёрный с ярко-оранжевой подошвой. От кучи тут же потянуло сыростью, плесенью и застарелым потом, въевшимся в ткань намертво.
— Переодевайся, — бросил Александр, вытаскивая грязно-серый свитер грубой вязки, местами изъеденный молью. — Это Ларисы, тебе подойдёт. Тёплый, а на поле ветер.
Екатерина перевела взгляд с груды тряпья на свои изящные туфли и подол тёмно-синего бархатного платья. Контраст казался почти абсурдным.
— Ты серьёзно хочешь, чтобы я это надела? — голос её стал холодным. — Александр, это не одежда, а ветошь. А сапоги… в них, наверное, ещё Михаил ходил. Ты в своём уме? У меня день рождения. Я женщина. Я не надену на себя этот рассадник грибка.
— Какой ещё грибок?! — взорвался Александр, пнув чёрный сапог так, что тот отлетел к банкетке. Засохшая грязь осыпалась на светлый пол тёмными крошками. — Нормальные сапоги! Лариса носит — и ничего! Тебе бы только нос задирать! Нашими вещами брезгуешь?
Он схватил ватник неопределённого цвета с оторванным карманом и сунул его Екатерине прямо к лицу. Затхлый запах ударил в нос, вызывая тошноту.
— Убери это! — она резко оттолкнула его руку. Ватник упал, снова подняв пыль. — Я сказала: никуда не поеду. И уж тем более не стану копаться в грязи в этом тряпье. Поезжай сам, если боишься перечить Назару. А я остаюсь.
Александр замер. Лицо его налилось багровым. Страх перед Назаром, подгонявший его всё утро, смешался с яростью на жену, осмелившуюся возражать. Он чувствовал себя зажатым между двумя огнями: с одной стороны — гнев родителя, с другой — её неповиновение. В мире, который выстроил для него Назар, жена не имела права на голос, если говорил Глава.
Он шагнул к ней вплотную, наступив грязным ботинком на край её платья и даже не заметив этого. Глаза сузились до колючих щелей.
— Назар сказал — едем копать картошку, значит, едем! Мне плевать на твой ресторан и день рождения! Ты часть моей семьи и обязана работать на даче вместе со всеми! Не хочешь по-хорошему — поедешь в багажнике! Назар не терпит отказов! Надевай сапоги и молчи, пока я не добавил! — орал Александр, поднимая с пола тот самый ватник и с силой швыряя его в жену.
Затем он схватил резиновые сапоги и метнул их в стену рядом с её головой. Резина глухо ударилась об обои, оставив жирный след, и упала на пол.
Тяжёлая пыльная ткань ударила Екатерину в грудь, оставив на бархате серый отпечаток. Александр стоял перед ней, тяжело дыша, сжимая кулаки. Он больше не видел в ней любимую женщину — только препятствие, которое нужно сломить и подчинить, чтобы потом отчитаться перед Назаром. Адреналин и ощущение безнаказанности пульсировали в нём: он был уверен, что сейчас она испугается, сдастся и начнёт переодеваться. Как когда-то делала Лариса.
Екатерина медленно провела ладонью по груди, стряхивая серую пыль с тёмно-синего бархата. В этом движении было больше достоинства, чем во всех его криках, и это лишь усилило его злость. Пятно осталось — мутный след на безупречной ткани, словно метка той реальности, в которую её пытались втолкнуть силой. Она не подняла брошенный ватник. Перешагнув через него, как через мусор, Екатерина подошла к комоду.
Её руки слегка дрожали, но движения оставались чёткими.