Её пальцы едва заметно подрагивали, однако каждое движение оставалось выверенным. Она взяла с комода два плотных прямоугольника с золотым тиснением — театральные билеты, специально оставленные на виду как символ долгожданного вечера.
— Александр, посмотри на меня, — сказала она глухо, но твёрдо, перекрывая его тяжёлое дыхание. — Это партер, пятый ряд. Мы ждали премьеру полгода. Ты сам хотел на неё попасть. Ты мужчина или просто придаток к лопате? Неужели готов вычеркнуть всё ради прихоти Назар, который даже не удосужился спросить, есть ли у нас свои планы?
Имя и напоминание о его собственных желаниях подействовали мгновенно. Александр дёрнулся так, будто его хлестнули. Мысль о том, что он может хотеть чего-то помимо воли «клана», вспыхнула в нём яростью. В глазах мелькнуло что‑то дикое. В два шага он оказался рядом и вырвал билеты из её рук так резко, что пальцы едва не хрустнули.
— Какой театр? Какой, к чёрту, театр?! — заорал он, брызгая слюной. — Ты не слышала? Нет никакого театра! Нет никаких планов! Есть поле и дождь, который всё сгноит, если мы не приедем!
Он сжал дорогую бумагу в кулаке, превращая её в бесформенный ком, и принялся рвать. Плотные листы трещали сухо и неприятно, словно ломались кости. Александр драл их снова и снова, кромсая мечту о праздничном вечере в бессмысленное конфетти.
— Вот твой театр! — выкрикнул он, швыряя обрывки вверх. Белые клочки медленно оседали на захламлённый пол, на его плечи, в волосы Екатерина. — Вот и премьера! Довольна? Праздник будет, когда Назар разрешит! Пока нет — ты никто! Просто баба, которая обязана работать!
Екатерина смотрела, как бумажный снег падает в грязь, и чувствовала, как внутри что‑то рвётся. Это были не просто гривны, выброшенные впустую. На полу валялись уважение, доверие, любовь — всё, что она выстраивала годами.
— Ты уничтожил подарок, — тихо произнесла она. — Ты уничтожил мой день рождения.
— Плевать я хотел на твой день рождения! — взвизгнул Александр, окончательно теряя человеческие черты. Перед ней стояла точная копия Назар — грубая, властная, ограниченная. — На себя посмотри! Разрядилась! Маникюр сделала! Кто картошку этими когтями перебирать будет? Думаешь, ты лучше Лариса? Она в твоём возрасте двоих тянула и хозяйство вела, а ты только по салонам бродишь да гривны спускаешь!
Он вцепился в её плечи и яростно встряхнул, так что голова мотнулась.
— Белоручка! Нахлебница! — орал он ей в лицо, обдавая тяжёлым запахом. — Твоя офисная работа — это труд? Труд — когда спина не разгибается! Когда руки в земле! А ты — пустышка в красивой упаковке! Если бы не Назар, который дал нам старт, где бы ты сейчас была?
Это было враньё — липкое, отвратительное. Квартиру они взяли в ипотеку и выплачивали вдвоём, а первый взнос внесла Маричка. Назар не вложил ни гривны — только раздавал указания. Но Александр уже жил в своей искажённой версии реальности, где его семья — вершители судеб, а Екатерина — удобное приобретение, внезапно осмелившееся протестовать.
— Я зарабатываю больше тебя, Александр, — холодно сказала Екатерина, глядя прямо в его расширенные зрачки. — И эта «нахлебница» платит половину твоих кредитов за машину, на которой ты собираешься везти меня в рабство.
Эти слова ударили точно в цель. Уязвлённое самолюбие, приправленное страхом перед Назар, вспыхнуло неконтролируемой агрессией. Он отпустил её плечи лишь затем, чтобы схватить за ткань платья на груди. Грубые пальцы впились в мягкий бархат.
— Ах ты неблагодарная! — прорычал он. — Решила меня деньгами попрекать? Да я с тебя эту тряпку прямо сейчас сорву, если сама не переоденешься!
Он резко дёрнул ткань. Нити жалобно треснули, шов на плече разошёлся, и рукав безвольно повис, обнажив бледную кожу. Екатерина тихо ахнула, прикрывая грудь, но слёз в её глазах не было — только ледяная пустота, в которой всё живое перестаёт существовать.
— Снимай! — ревел Александр, наступая и замахиваясь для нового рывка. — Снимай это и надевай ватник! Все работают — и ты будешь! Не смей позорить меня перед Назар своим видом! Поедешь туда, будешь улыбаться и благодарить за то, что тебя приняли в семью! Быстро!
Он пнул ворох одежды, и грязный свитер, взлетев, шлёпнулся Екатерина на колени. Картина выглядела почти гротескно: красивая женщина в разорванном вечернем платье посреди разгромленной комнаты и обезумевший мужчина, готовый уничтожить её ради одобрения Назар. В этот миг в квартире умер не только праздник — рухнул их брак. Но Александр, ослеплённый яростью, этого ещё не осознавал.
Екатерина не расплакалась. Вместо ожидаемой истерики, которую он, вероятно, собирался «успокоить», чтобы потом с чувством превосходства везти её на огород, её лицо стало неподвижным, словно маска. Она медленно опустила руки, больше не прикрывая разорванный лиф. В этом жесте, оголяющем не столько тело, сколько уничтоженную близость, было столько ледяного презрения, что Александр на мгновение замолчал. Тишина сгустилась, стала тяжёлой и звенящей.
— Ну вот, — пробормотал он, немного сбавив тон, но всё ещё стараясь удержать позицию хозяина. — Сразу бы так.