И бабушкин телевизор, и у нас торт!» — с улыбкой затараторила она, чуть прикрыв ухо варежкой. Алексей что-то ей ответил, после чего вернул трубку Марине.
Больше разговаривать было нечего.
Они попрощались.
Их беседа завершилась на фоне хлопков и возгласов «ура».
Была полночь.
Марина обняла маму, и Аня прижалась к ним обеим.
Все трое стояли на маленькой кухне, где лампа над столом вдруг превратилась в огромную луну.
Слёзы у Марины не лились потоком — лишь слегка увлажнили веки, которые тут же моргнули.
Это не были слёзы горечи.
Это были слёзы принятия того, что бывает и так.
Первого января в половине одиннадцатого раздался звонок в дверь.
На пороге стоял Алексей — усталый, с лёгкими синяками под глазами, но в его взгляде не было ни гнева, ни упрёка — лишь усталость человека, всю ночь выслушивавшего чужие разговоры. — «С Новым годом», — сказал он маме. — «Можно Аню?» — «Можно», — сдержанно ответила мама. — «Наденьте ей тёплое платье, у вас тут настоящая метель в подъезде».
Аня выбежала в прихожую с рюкзачком, который заранее собрала Марина: сменная футболка, носки, книжка с клавишами.
Марина присела, поправила дочке шарф и шапку — и вдруг нахлынула короткая волна: «не хотела я с ней сегодня расставаться».
Но она отступила, так же как волна уходит перед гладкой поверхностью.
— «Я привезу её к четырём», — сказал Алексей. — «Мы поедим и сразу же отвезу». — «Хорошо», — ответила Марина. — «Не задерживайся».
Когда дверь за ними захлопнулась, мама громко выдохнула. — «Тяжело», — сказала она просто. — «Но мы поступили правильно».
Марина кивнула.
День прошёл спокойно: вместе с мамой они вымыли посуду, посмотрели старую комедию, целиком построенную на чьей-то случайности, а потом вышли на улицу — воздух был свежим, насыщенным, с лёгким дымком.
Марина шла и размышляла о том, что теперь в её жизни есть один усвоенный урок: если не защищать своё, тебя рано или поздно сделают проводником в чужую комнату.
В четыре Алексей привёз Аню.
Девочка выглядела довольной, но уставшей, щёки были красными, словно яблоки на морозе. — «У нас была большая ёлка», — рассказывала она, разуваясь. — «И тепло в комнате».
— «Ещё у нас есть кот, который боится петард».
Марина улыбнулась и посмотрела на Алексея: — «Спасибо, что вовремя». — «Держу слово», — коротко ответил он. — «Мама передавала тебе: „пусть надуется и отойдёт“».
— «Я сказала, что ты не дуешься». — «Я не дуюсь», — согласилась Марина. — «Я живу».
Алексей внимательно на неё посмотрел.
Похоже, впервые он услышал не то, чего ожидал, а именно то, что есть. — «В этом году мы так», — сказал он. — «А в следующем…» — он пожал плечами, — «посмотрим».
Марина не стала говорить «обязательно у моей».
Она не хотела превращать каждый январь в шахматную партию.
Она просто решила: больше не будет подстраиваться под чужое «надо», и если снова начнутся «у нас гости, мы уже сказали», она ответит: «мы тоже уже решили».
Без криков.
Без доказательств.
Просто скажет.
Вечером, когда Аня уснула, Марина вышла на балкон с чашкой чая.
Во дворе пятеро подростков запускали недорогую салютную батарею — она фыркала, выстрелив три раза в небо, а потом вновь стихла, словно стесняясь.
Из соседней квартиры доносилась музыка.
В окне напротив кто-то катил по столу салатницу — видно, убирал.
Марина подумала о том, что праздник — это не тогда, когда «все вместе по часам», а когда внутри нет тревоги.
Она не была победительницей.
Она стала женщиной, которая наконец произнесла: «Я тоже семья».
И мир от этого не рухнул.
Он просто стал чуть ровнее под её ногами.
А через неделю начались обычные будни.
Любовь Петровна звонила редко, но регулярно: то «вы Аню слишком легко одели», то «она у вас мультики смотрит неподходящие», то «почему вы не приехали на блины».
Марина отвечала спокойно: «у нас свои планы», «мы заняты», «приезжайте к нам — вместе посидим».
Сначала Алексей раздражался: «Ты же знаешь, она не любит ездить».
Потом устал и перестал вмешиваться.
Он начал говорить матери: «Мы решим, дойдём до общего мнения», — и это оказалось лучше любых обещаний.
Мама жила в своём спокойном ритме: у неё появилась новая подставка под чайник, соседка подарила полотенце с перчиками, а на подоконнике у герани распустились бутоны.
Марина навещала её раз в неделю, а иногда и чаще.
И каждый раз, когда они сидели вдвоём на кухне, и мама наливала в чашку прозрачный чай, Марина ощущала ту самую тихую радость, ради которой в этот Новый год предпочла не идти к свекрови, где уже был накрыт стол.
Год в таком ритме обещал быть непростым, но и не хуже прежнего.
Они не стали полностью понимающими друг друга.
Никто не изменился кардинально: Любовь Петровна как любила распоряжаться, так и продолжала; Алексей так же привык к «у нас так», а Марина, хотя и боялась чужого недовольства, перестала подчиняться ему.
И это стало её маленькой победой — не над кем-то, а за то, чтобы рядом было то, что ей действительно важно.
Перед весной Марина достала из коробки ту самую стеклянную птицу — хвост у неё всё так же наклонялся немного вбок.
Марина поправила его и оставила как есть. «Каждому своё», — подумала она.
Птица заискрилась на свету и успокоилась — на своей ветке, на своём месте.
Как и Марина — в своём доме, с теми, кого выбрала не потому, что лучше, а потому, что нужно ей.
И если когда-нибудь снова раздастся звонок, и голос скажет: «мы уже накрыли, а вы?» — она ответит без волнения: «мы тоже уже решили».
И на душе станет спокойно и ровно — как декабрьский снег под ногами.