Рекламу можно отключить
С подпиской Дзен Про она исчезнет из статей, видео и новостей
Двенадцать лет Владимир избегал фотографий с нами. Уходил в сторону, отворачивался, прикрывал лицо рукой. Мы обижались. Ганна молчала. А потом он ушёл — и мы нашли коробку.
Прошёл месяц после похорон. Я стояла в квартире родителей, среди вещей, которые предстояло разобрать. Ганна сидела на диване, глядя в окно. За стеклом февральская метель стлалась по асфальту, снежная крупа барабанила по стеклу мелкой дробью.
— В спальне шкаф, — произнесла она. — Там бумаги. Страховка, сберкнижка… Посмотри.
Голос её звучал глухо и ровно, без оттенков. Последний месяц она говорила именно так — отмеряя слова точно и скупо, будто каждое требовало усилий. Семьдесят лет прожито ею, сорок пять из них — рядом с Владимиром. Теперь она одна в двухкомнатной квартире, где каждый предмет хранил его присутствие.
Я пошла в спальню. Всё было как в детстве: тот же шкаф с полированными дверцами и скобами-ручками, запах старой бумаги вперемешку с нафталином. Справа — царапина от моего велосипеда: я задела шкаф в шестом классе. Тогда Ганна ругалась, а Владимир сказал: «Ничего страшного. Жизнь оставляет следы даже на мебели». Тогда я не поняла этих слов — была слишком мала. Теперь поняла.
Я открыла верхнюю полку: папки с бумагами, конверты, пожелтевшие квитанции за квартиру — некоторые ещё времён СССР с красной шапкой наверху. И обувные коробки — Владимир никогда их не выбрасывал: складывал туда гвозди, провода и детали от давно сломанных вещей.
«Может пригодиться», — говорил он всегда.
Ничего из этого так и не пригодилось.
Но он всё равно продолжал хранить.
Одна из коробок оказалась тяжелее остальных и стояла глубоко внутри шкафа за стопкой папок — будто специально спрятана от глаз. Я достала её и приподняла крышку.
— Не открывай… — донёсся голос Ганны из комнаты.
Но я уже заглянула внутрь.
***
Всё началось в две тысячи четырнадцатом году – Назару исполнялось пять лет; мы собрались у родителей: я сама, Роман с женой и мама. Торт со свечками, воздушные шарики – всё как положено для детского праздника. Скатерть – та самая старая бабушкина ткань в мелкий голубой цветочек – достали из комода специально для случая.
Назар сидел на высоком стуле и смотрел на торт широко раскрытыми глазами: пять свечей горели разноцветным огнём и медленно оплывали воском.
Я взяла фотоаппарат:
— Владимир, подойди к Назару! Сниму вас вместе!
Он поднялся со своего места неспешно, опираясь рукой о спинку стула:
— Мне нужно выйти…
— Куда? Сейчас же свечи будем задувать!
— Выйти… – повторил он тихо и направился на кухню.
Я догнала его у прихожей – он стоял у вешалки и смотрел на входную дверь так пристально, словно собирался уйти насовсем.
— Что случилось?
— Ничего… Сфотографируй их без меня…
— Почему?
Он промолчал – сутулился ещё сильнее; плечи были опущены вперёд так тяжело… Широкие ладони с огрубевшей кожей напоминали о годах работы руками – сорок лет на заводе оставили свой след… Я помнила эти руки другими – крепкими и надёжными… А теперь они казались уставшими…
— Владимир… Это же день рождения! Внук!
— Знаю… Просто сними без меня…
— Объясни хоть что-нибудь…
Он повернулся ко мне лицом… И во взгляде его было нечто новое… Не раздражение или злость… Что-то ближе к смущению…
— Не надо меня фотографировать… Просто не надо…
Я вернулась к остальным… Сняла Назара перед тортом – он дул на свечи с надутыми щеками; сняла Назара с Марфой – та обнимала его ласково; сняла Назара с Романом – брат подбрасывал сына вверх до потолка под радостный визг мальчика…
А Владимир так ни разу больше не вышел из кухни до конца вечера… Он сидел там один… пил чай из своей железной кружки со стертым логотипом «50 лет» – той самой заводской…
Я заглянула к нему однажды: он смотрел через окно во двор… Там мальчишки гоняли мяч…
— Владимир…
— Иди к гостям… Я скоро подойду…
Он появился только тогда… когда фотоаппарат был убран обратно в чехол…
Это был первый случай… Потом всё повторялось снова…
***
На Новый год он уходил «в магазин» буквально за несколько минут до полуночи… Возвращался уже после того как все успели поздравить друг друга…
На девятое мая мы всей семьёй ездили к Вечному огню… Он оставался дома под предлогом боли в колене…
На дни рождения – мои собственные или Романовы или Назаровы – каждый раз находилась причина выйти именно тогда когда появлялась камера…
Сначала мы пытались уговорить его остаться… Потом начинали требовать объяснений… Потом просто молча обижались… А вскоре перестали звать вовсе…
Роман злился сильнее всех нас… Он всегда был прямолинейным человеком: говорил то что думал без лишних слов…
– Ему просто плевать на нас! – сказал он однажды вечером у меня дома… Моя квартира тогда была в Харькове: обычная хрущёвка с низкими потолками давила сверху… Но зато своя собственная крыша над головой…
Мне было тридцать восемь; ему тридцать четыре; за окном моросил дождь сквозь октябрьскую серость…
– Это неправда… – ответила я тихо хотя уверенности уже не чувствовала внутри себя…
– А что тогда правда? Что он прячется от камеры как будто мы ему противны?
– Может быть есть причина?
– Какая? Он ведь ничего не объясняет! Просто исчезает каждый раз! Как будто ему стыдно быть рядом!
Я промолчала тогда потому что сама думала об этом ночами когда Назар спал а я сидела одна на кухне перед чашкой чая листая семейные фотографии последних лет…
И видела одно и то же:
Вот мы втроём с Ганной;
Вот Роман со своей женой;
Вот Назар улыбается рядом с Марфой;
А Владимира нет нигде…
Как будто его вовсе никогда не существовало рядом…
***
Моя работа связана с реставрацией старинных образов при храме в Киеве: небольшая мастерская под высоким окном наполнена запахами олифы и дерева… Я возвращаю ликам прежний вид шаг за шагом снимая налёт времени со слоёв краски…
Это требует больше терпения чем таланта…
Однажды весной две тысячи шестнадцатого года я трудилась над образом Богородицы XVII века: провинциальное письмо; по левому краю заметны следы пожара…
И вдруг осознала:
То что делаю сейчас руками очень похоже на то что делал всю жизнь мой отец сам собой —
Стираю повреждения,
Оставляю лишь то,
Что хочется сохранить навсегда…