Только я старалась сохранить. А он – стирал.
В тот вечер я позвонила Ганне.
– Мам, скажи честно. Почему Владимир не фотографируется?
Долгая пауза. В трубке слышалось её тяжёлое, сиплое дыхание.
– Не знаю, – ответила она наконец.
– Но ты с ним живёшь уже сорок лет. Ты должна знать.
– Я не могу об этом говорить, Лариса.
– Почему?
– Потому что он просил меня об этом.
Она повесила трубку. Я не решилась перезвонить снова.
Это был единственный раз, когда Ганна хоть что-то сказала. «Он просил». Значит, была причина. Значит, он ей всё объяснил. Значит, между ними существовала тайна, в которую меня не допустили.
Я затаила обиду – на обоих. На Владимира – за его молчание. На мать – за то, что поддержала его в этом молчании.
И продолжала восстанавливать чужие иконы, даже не осознавая: моя собственная семья трещит по швам точно так же – от времени, от недосказанности и тишины, которая разрушает сильнее любой плесени.
***
В две тысячи восемнадцатом Роман окончательно разругался с Владимиром. Я не слышала их ссоры – позже узнала от Ганны. Она рассказывала сбивчиво и путано, как всегда бывало, когда ей не хотелось раскрывать подробности.
Роман приехал к родителям взвинченным — немного выпившим после ухода Марички вместе с сыном. Он искал виновных в случившемся.
– Это из-за тебя всё! – бросил он Владимиру. – Ты внушил мне: мужчина должен молчать! Что чувства — это слабость! Что можно построить стену между собой и семьёй — и всё будет нормально!
Владимир промолчал.
– Ты слышишь? Хоть раз в жизни скажи что-нибудь!
Молчание в ответ.
– Я ненавижу тебя за это! За твою тишину! За то, что ты прячешься! За то, что ты никогда — слышишь? Никогда! — не был рядом!
И снова — ни слова от Владимира.
Роман хлопнул дверью и ушёл. Переехал в новостройку за окружной дорогой Киева и перестал выходить на связь. Иногда Ганна навещала его — он впускал её в квартиру, они пили чай… Она возвращалась домой с покрасневшими глазами.
С Владимиром Роман встречаться больше не хотел.
Через неделю я приехала помочь Ганне солить капусту — октябрьский запах рассола наполнял всю квартиру до потолка банками и приправами — и спросила у Владимира:
– Почему ты сам ему не позвонишь?
– А зачем?
– Чтобы помириться…
– Я ведь не ругался… Это он начал…
Он достал из кармана маленькие маникюрные ножницы с тонкими загнутыми лезвиями и стал подравнивать ноготь на мизинце. Эти ножницы всегда были при нём. Роман говорил: «Он постоянно что-то режет».
– Папа… Он же твой сын…
– Знаю…
– Тогда набери его…
Владимир убрал ножницы обратно в карман пальто:
– Всё порчу… – произнёс тихо. – Всё к чему прикасаюсь…
Я тогда этого не поняла… Подумала: говорит о ссоре… Признаёт ошибку… А он ведь совсем о другом говорил…
***
Смерть пришла неожиданно — январским утром… Хотя потом Ганна сказала: «Он знал… давно знал».
Проснувшись рано утром, Владимир выпил чаю и сказал: «Полежу немного». И больше уже не поднялся…
Ганна нашла его спустя час… Думала сначала — спит… Но сна уже не было…
Скорая помощь… морг… оформление бумаг… Всё как у всех… Девятый день… Сороковой день… Мы с Романом впервые за долгое время сидели рядом за одним столом… Молча смотрели на фотографию Владимира в траурной рамке — единственный снимок, где ему так и не удалось уйти из кадра вовремя… Заводской портрет семьдесят восьмого года: молодой мужчина с усами в белой рубашке… Совсем другой человек…
– Красивый был человек… – сказала тогда Ганна тихо…
– Был… – кивнул Роман…
Я ничего не произнесла… Только смотрела на фото и думала: почему? Почему ты спрятался от нас? Что мы сделали неправильно?
***
Ганна вошла в спальню как раз тогда, когда я стояла над открытой коробкой…
— Я просила тебя её не трогать…
— Мама… Что это такое?..
Внутри лежали фотографии… Десятки?.. Нет — сотни отпечатанных снимков на глянцевой бумаге с белыми полями по краям… Наши семейные кадры за двенадцать лет…
И на каждом из них зияло пустое место…
Аккуратно вырезанный контур там, где должен был быть Владимир…
Я взяла верхний снимок: день рождения Назара две тысячи четырнадцатого года… Первый праздник сына… Я стою рядом с мамой; Роман держит торт; Назар улыбается во весь рот; справа пустота ровного овального края там, где раньше стоял Владимир до того момента как ушёл якобы на кухню…
Но ведь он был там! Был на фото! Просто потом вырезал себя!
Новый год две тысячи пятнадцатого года: ёлка сверкает гирляндами; бокалы подняты; мама в синем платье; я в красном свитере; Назар сидит под ёлкой среди подарков; а рядом с мамой снова пустота силуэта мужчины аккуратно вырезанного ножницами…
Девятое мая две тысячи шестнадцатого года: мы у Вечного огня держим гвоздики; Роман машет флажком; Назар гордо носит пилотку; слева снова отсутствует фигура мужчины…
Я перебирала один снимок за другим… Их было больше сотни… Все праздники нашей семьи запечатлены без него… Он сам себя удалял со всех кадров…
Не рвал их напрочь… Не выбрасывал прочь… А просто аккуратно маникюрными ножницами вырезал собственное изображение — оставляя нас одних…
На самом дне коробки лежали те самые ножницы со знакомыми загнутыми лезвиями… Я узнала их сразу же…
— Мама?.. Он правда?..
Ганна опустилась на край кровати тяжело и медленно… Её веки были припухшими и почти закрытыми от усталости глазами без слёз — кажется она выплакалась вся ещё месяц назад…
— Он сам себя вырезал со всех снимков…, – произнесла она спокойно…
***
— Зачем?..
Молчание матери казалось плотным воздухом между нами…
— Мама!.. Зачем он это делал?..
— Он считал себя пятном на этих фотографиях…, – прошептала она наконец…
— Как это?.. Пятном?..
Она тяжело вздохнула…, поднялась…, подошла к окну мелкими шагами внутрь стопы повернутыми носками…, так она ходила всю жизнь…, а я только сейчас заметила это движение ног детально впервые…
— В четырнадцатом ему поставили диагноз…, ты ничего об этом не знала…, никто кроме меня этого тогда ещё не знал…, потому что он просил никому ничего не рассказывать…
У меня внутри всё оборвалось…. Четырнадцатый год…. Именно тогда всё началось….
— Какой диагноз?..
— Сейчас уже это значения особого нет…, прожил двенадцать лет дольше прогноза врачей…, но дело даже было вовсе не во времени…. Он начал меняться…. Снаружи…. Худел…. Седел…. Ты сама видела…. Спина согнулась…. Лицо осунулось…. Кожа стала тонкой как папиросная бумага….
И каждый день он видел эти перемены сам…. В зеркале напротив кровати….