Я вспомнила. Как он ссутулился за эти годы. Как лицо стало тусклым, с желтоватым оттенком у висков. Как кожа на щеках истончилась, покрылась мелкими морщинами, словно её подолгу держали в воде.
– Однажды, – продолжала Ганна, – он наткнулся на фотографию с дня рождения. С пятилетия Назара. Самую первую. Я распечатала её и вложила в альбом. Он нашёл снимок, долго рассматривал… А потом сказал мне…
Она замолчала. Голос дрогнул.
– Что он сказал?
– «Я порчу фотографии, Ганна. Ты прекрасна. Дети красивые, внук тоже. А я – как тень среди живых. Как напоминание о смерти».
У меня перехватило дыхание, горло сжалось от комка слёз.
– Я ответила ему: не говори глупостей. Ты – Владимир, ты дедушка, тебя любят и хотят видеть на снимках.
– И что он?
– Он сказал: «Не хочу, чтобы они смотрели и видели меня таким… Пусть останутся фотографии без меня. Радостные. Светлые. Без старика с болезненным лицом в углу кадра… Пусть помнят нас всех вместе – но не меня отдельно».
Я опустилась рядом на пол возле коробки. Фотографии рассыпались по паркету – с вырезами, ровными краями или аккуратными силуэтами вместо фигуры Владимира. Десятки снимков из разных лет – праздники, будни… И на каждом из них он исчезал.
– Он стал избегать камеры?
– Да.
– А если не получалось?
– Тогда вырезал себя позже.
– Сколько лет?
– Двенадцать лет подряд… Каждую фотографию… Собирал их у нас под предлогом воспоминаний или копий для альбома… А сам вырезал себя и складывал сюда.
Я подняла один из снимков — мой день рождения два года назад: мне сорок четыре года; торт со свечами; рядом Назар — уже высокий парень; а слева зияет пустота — там стоял Владимир.
– Мы думали… что ему всё равно…
– Он вас любил больше жизни, – сказала Ганна тихо. – Настолько сильно… что решил исчезнуть сам… чтобы сохранить вашу память нетронутой.
***
Роман приехал вечером — я позвонила ему впервые за три месяца. По голосу было слышно: ехать не хотел… Но всё же пришёл.
Он вошёл в квартиру — прямой как струна, челюсть напряжена до боли; плечи расправлены нарочито — так он всегда выглядел перед тем как защищаться… Будто ждал нападения.
– Что случилось?
Я протянула ему коробку.
Роман долго перебирал фотографии одну за другой — медленно и молча; будто пытался поверить глазам… Лицо его постепенно менялось: сначала недоумение, потом что-то другое — не злость и не печаль… Что-то сложное между ними…
– Он сам себя вырезал? – наконец произнёс Роман хрипло и тихо.
– Да…
– Сам?
Кивнула:
– Да…
Роман опустился на диван — тот самый диванчик у телевизора, где Владимир проводил вечера перед экраном… Уронил руки на колени…
– Я кричал на него… Обвинял во всём: что ему плевать на нас; что он разрушил мою семью; испортил мою жизнь…
– Я тоже так думала…
– А он…
Я кивнула:
— А он считал себя помехой для вашей памяти… Для вашего будущего без него…
Роман молчал долго… В руках у него был один из ранних снимков — кажется 2014 год…
Потом вдруг сказал:
— Ножницы… Эти проклятые ножницы всегда были при нём… Я даже смеялся над ним: «Что ты всё режешь?»
— Вот они…
Я показала вглубь коробки: маникюрные ножницы с тонкими загнутыми лезвиями… Те самые инструменты, которыми Владимир двенадцать лет вырезал себя из нашей жизни… Металл потёртый от времени и частого использования…
— Он однажды сказал мне: «Я всё порчу»… Я подумал тогда про нашу ссору… Думал — признаёт вину за конфликт… А он ведь говорил буквально…
— О фотографиях говорил… О себе на них говорил… О том образом каким остался бы рядом с вами…
Роман закрыл лицо ладонями… Его плечи вздрогнули раз-два…
Мой брат плакал…
С тех самых пор я не видела его слёз — со времён детства…
***
Мы сидели втроём: я, Роман и Ганна… Коробка стояла посреди стола; вокруг неё лежали фотографии с пустыми местами внутри кадров… За окном окончательно стемнело; февральский вечер поглотил остатки света дня… Ганна включила настольную лампу — жёлтый круг осветил столешницу и ножницы рядом со снимками…
— Почему ты ничего нам не сказала? – спросила я наконец.
— Он просил об этом сам… Умолял даже… Говорил: «Не хочу жалости от детей». Не хотел быть обузой ни морально ни физически… Просил позволить им думать обо мне как угодно — только бы не жалели…
— Даже если это означало верить в то, что ему было всё равно до нас?..
Ганна посмотрела прямо мне в глаза — взгляд усталый до боли; но без оправданий или чувства вины:
— Лариса… Твой отец был человеком другого времени… Родился ещё в пятьдесят четвёртом году прошлого века… Его отец погиб на заводе ещё до того как Владимир пошёл в школу.… Вырос среди молчания и труда.… Знал только одно: работать честно и выполнять долг.… Чувства выражать не умел.… Объяснять тоже.… Только делать мог.… И делал так как понимал.…
— Но ведь получилось так,… что мы его возненавидели.…
— Нет,… вы просто обижались.… Это совсем другое.…
Я хотела возразить,… но слова застряли где-то внутри.… Потому что она была права.… Мы злились,… отдалялись,… обвиняли его во всём,… но ненависти там никогда не было.… Даже Роман,… несмотря ни на что,… приехал проститься,… стоял у гроба,… молчал,…
Ганна произнесла:
— Он любил вас больше самого себя.… Именно поэтому решил исчезнуть.…
Роман поднял голову,… глаза покрасневшие,…
— Это ужасная логика.…
— Но это была его логика,… единственная доступная ему форма любви.… Не мешать другим жить счастливо,… уйти тихо,… чтобы никому не мешать,…
Мы снова замолчали.…
Из-под окна доносилось лёгкое гудение батареи,— старые трубы советской постройки работали исправно,— тепло здесь всегда держалось хорошо,— Ганна следила за этим.…
Наконец я спросила:
— И что теперь делать со всем этим?.…
Ганна пожала плечами:
— Не знаю.… Хранить наверное?… Ведь именно этого он хотел.— Чтобы остались светлые моменты без него.…
— Но ведь теперь там дыры.…
Она кивнула:
— Это был его выбор,… а не наш.…
***
Позже пришёл Назар.— Я позвонила ему заранее,— попросила приехать.— Сейчас учится на первом курсе,— снимает комнату возле метро,— но сразу откликнулся,…
Он вошёл быстро,— высокий уже почти взрослый парень,— куртка расстёгнута,… черты лица напоминают Романа молодого,… а глаза мои,…
— Мам? Что случилось?
— Присядь,…
Он сел напротив.— Я рассказала коротко.— Без лишних слов.— Про коробку,… про фотографии,… про то как дед двенадцать лет подряд стирал своё присутствие из каждого кадра,…
Назар слушал внимательно.— Ни разу не перебил,…
А потом произнёс: