Марина всё равно не прикручивала воду. Пена от средства для посуды пахла лимоном — резким, ненастоящим, дешёвым лимоном из пластиковой жёлтой бутылки.
Ближе к вечеру зазвонил телефон. Это была Оксана — та самая подруга, единственная, с кем Марина могла говорить без осторожности и притворства. Их дружба тянулась ещё с девчоночьих лет: когда-то они жили в одном доме на Подоле, бегали по одной лестнице, делили секреты на площадке между этажами. Потом жизнь развела их по разным адресам, но не развела по-настоящему.
— Ты вообще где пропала? — сразу набросилась Оксана. — Я тебе уже три раза звонила.
— Не услышала, — ответила Марина. — Вода шумела.
— Мне тут Виктор звонил.
Марина ничего не сказала.
— Представляешь, звонит и таким голосом: «Присмотри за ней». Ты понимаешь? Сам собрался и ушёл, а распоряжения всё ещё раздаёт. Присмотри за ней! Как будто ты вазон на окне, а не человек.
— Оксан.
— Что?
— Я в курсе. Он мне сказал. Ещё два дня назад.
В трубке стало тихо. Оксана молчала редко, почти никогда. А если уж замолкала, значит, слова действительно закончились не от пустяка.
— Мне приехать?
— Не нужно. Я нормально.
— Вот именно после таких слов я и начинаю волноваться, — сухо сказала Оксана. — Только попробуй сидеть одна и киснуть. Завтра утром буду у тебя. Пирог привезу. Яблочный. Тот самый, который ты всегда ешь без уговоров.
Марина положила трубку и невольно усмехнулась. Оксана лечила пирогами всё на свете: простуду, развод, хандру, бессонницу, даже зубную боль. У неё был универсальный способ спасения: съешь тёплый кусок — и станет хоть немного легче. Самое странное, что иногда это и правда работало.
Утро без Виктора оказалось непривычным. Не пустым — скорее слишком тихим.
Никто не стучал джезвой о плиту, не включал радио в ванной, не прокашливался в коридоре. Марина проснулась в шесть, как всегда, и ещё долго лежала неподвижно, глядя вверх. Тонкая трещина над люстрой будто вытянулась за ночь. Или ей только показалось. Она следила за этой линией взглядом, словно по складке на ладони пыталась угадать будущее, хотя понимала: никакого ответа там нет.
Из крана падали капли.
На кухне Марина поставила чайник и неожиданно застыла: она не знала, что готовить. Овсянку? Алина в воскресенье раньше десяти не поднимется. А для себя? Когда она в последний раз варила что-нибудь только себе одной? Вспомнить не получилось.
Она просто заварила чай — крепкий, без сахара. Села за стол и обхватила чашку обеими руками. Керамика была почти обжигающей, но Марина не отдёрнула пальцы. Тепло просачивалось через кожу, поднималось к запястьям, расходилось где-то под рёбрами, словно невидимый человек сел рядом и взял её ладони в свои. Хотя кухня была пуста.
Оксана явилась около одиннадцати. В одной руке — пирог, завёрнутый в фольгу, на лице — выражение человека, который пришёл не спрашивать, а действовать. Крупная, шумная, собранная, она пахла ванилином, как пахнут тёплые булочные ранним утром. Через минуту Оксана уже заняла половину кухни, развернула фольгу, снова поставила чайник и уселась напротив, опершись локтями о стол.
— Ну. Рассказывай.
— Нечего рассказывать, Оксан. Он ушёл. Сказал, что больше не может притворяться.
— Притворяться? — Оксана резко вскинула брови. — В чём именно? Что у него семья? Что есть дочь? Что он муж? Какой, интересно, спектакль он столько лет играл?
Марина только повела плечом. В этом коротком движении поместились все восемнадцать лет ответа.
— Ты как?
— Нормально.
— Марин, «нормально» — это когда чайник закипел вовремя и за окном погода ничего. А когда муж чемоданы собирает, это называется как угодно, только не нормально.
— Я ждала, — тихо произнесла Марина.
И сама удивилась тому, насколько правдивыми оказались эти слова. Да, она ждала. Не именно этой фразы, не кухонной сцены с его собранными вещами, не звука захлопнувшейся двери. Она ждала самого ощущения конца — будто опускается занавес, а зал молчит, не понимая, надо ли хлопать или лучше разойтись без звука.
Оксана взяла нож и разрезала пирог. Лезвие вошло в тесто с мягким хрустом. Под румяной коркой показались потемневшие яблочные дольки, корица, блестящая сахарная крошка. Запах быстро заполнил кухню, вытеснив вчерашний суп, влажность и затхлую тишину.
— Ешь, — велела Оксана.
Марина взяла кусок. Откусила. Яблоки оказались с кислинкой, тесто — суховатым и рассыпчатым, корица чуть щипнула язык. Она жевала и думала: наверное, женщины именно так и устроены. Вокруг рушится привычный мир, а ты сидишь за столом, жуёшь пирог и отчётливо чувствуешь каждую крупинку сахара на губах.
Потом Оксана, как всегда в таких случаях, заговорила о своём разводе. Она вспоминала его легко, почти буднично, как рассказывают о давно перенесённой болезни: уже не болит, но отдельные дни помнишь до мелочей.
— Когда Алексей ушёл, я первую неделю бродила по квартире и разговаривала с мебелью. Вот честно. Встану перед шкафом и спрашиваю: «Ну и что мне теперь с тобой делать, старый ты сарай?» А он вдруг как скрипнет. Сам. Окна закрыты, ветра нет. Я так перепугалась, что вылетела к соседке прямо в халате и домашних тапках.
Марина улыбнулась. Впервые за последние два дня.
— И что потом?
— Потом вернулась, распахнула этот шкаф и вынесла все его вещи. Три больших пакета. И знаешь, сразу дышать стало легче.
— Мне не от вещей надо освобождаться.
Оксана пристально посмотрела на неё. На этот раз не перебила.
— А от чего?
Марина не ответила. Она думала о конверте.
Алина появилась ближе к обеду. Босая, в растянутой футболке, с волосами, торчащими во все стороны, словно птенец только что выбрался из гнезда. Увидев Оксану, она молча кивнула, взяла кусок пирога и забралась на подоконник, подтянув колени к груди.
— Папа уехал? — спросила она, не глядя на мать.
— Да.
— Совсем?
— Он сказал, что да.
Алина жевала медленно. Лицо у неё было закрытое, неподвижное, будто она заранее надела маску, за которой могло прятаться всё что угодно.
— Мне всё равно, — наконец бросила она.
— Нет, не всё равно.
— И что? — Алина резко повернула голову. — Какая разница? Он же меня не спросил. Правда? Не спросил, хочу я, чтобы он уезжал, или нет.
В её голосе звякнуло что-то жёсткое, металлическое. Марина узнала эту интонацию. Так она сама говорила много лет назад, когда отчаянно старалась выглядеть сильнее, чем была на самом деле.
— Алина.
— Что?
— Подойди ко мне.
Дочь не двинулась с места. Она сидела на подоконнике, обняв колени, и смотрела во двор. Потом, спустя долгую минуту, которая растянулась почти до боли, спрыгнула на пол и подошла. Марина обняла её. Алина уже была выше её почти на голову — тонкая, угловатая, вся из подростковой неловкости. От неё пахло яблочным шампунем и тёплым сном.
Оксана без слов вышла в коридор и тихо притворила дверь.
Следующие дни постепенно складывались в новый порядок. Без Виктора квартира словно стала шире, хотя вещей в ней не убавилось. По утрам Марина пила чай одна. Алина наспех ела хлопья с молоком и уходила в школу, громко хлопнув дверью. Кран всё так же капал. Холодильник гудел. Жизнь продолжалась, только её будто перевели на другую скорость — медленную, вязкую, не сразу привычную.
На работе, в районной библиотеке, Марина переставляла книги на полках, принимала возвращённые тома, заполняла читательские карточки. Коллеги либо ничего не замечали, либо делали вид, что не замечают. Только заведующая, Светлана Викторовна, женщина с глубоким виолончельным голосом и привычкой отвечать почти на всё цитатами, однажды задержала её после смены.
— Марина Павловна, вы сегодня особенно бледная.
— Всё хорошо, Светлана Викторовна.
— Я вижу, что не хорошо, — мягко сказала та. — Но допытываться не стану.
Вечерами Марина доставала шкатулку и подолгу смотрела на конверт. Не вскрывала, даже не брала в руки. Просто смотрела — так смотрят на запертую дверь, за которой может оказаться что угодно: спасение, беда или правда, к которой ещё не готов.
В среду позвонила тётя Валентина, старшая мамина сестра. Голос у неё был скрипучий, как старая дверь в деревенском доме, зато голова оставалась ясной, цепкой, ничего не упускающей.
— Маринка, слышала я уже, — сказала она вместо приветствия. — Оксанка рассказала.
— Оксанка, кажется, рассказала всем, кроме районной газеты.
— Не сердись на неё. Переживает человек. Ты как, детка?
— Нормально.
— Ох уж это ваше «нормально», — вздохнула тётя Валентина. — Лидия, мать твоя, тоже всё твердила: нормально да нормально. А сама по вечерам руки унять не могла, пока тебя спать укладывала.
Марина замолчала. Мамины руки она помнила очень хорошо: небольшие, с узкими ногтями, всегда пахнущие хозяйственным мылом. И правда, иногда они дрожали — мелко, почти незаметно. В детстве Марина думала, что это от усталости. Теперь уже не была так уверена.
— Тётя Валя, — сказала она осторожно. — Тот конверт, который вы мне передали. Мамин.
— Помню, конечно.
— Я… — Марина запнулась, собираясь признаться в том, на что до сих пор не решалась.