— Эй, поосторожнее с выражениями! — вмешался Дмитрий, шагнув вперед. — Екатерина тут ни при чем. Я взрослый мужчина, она взрослая женщина. Оба понимали, на что шли. А вот ты, Наталья, сама довела до этого. Все строишь из себя неприступную, в сорок три-то года! С ней, — он кивнул в сторону Екатерины, — оказалось проще. В чем проблема?
Наталью словно прошибло током. Обиду, ярость и унижение она ощущала почти физически — будто почва под ногами внезапно исчезла.
— Я виновата? Серьезно? — выдохнула она. — Потому что не осталась в первую же ночь? Да чтоб вы друг друга перегрызли!
Она резко развернулась и помчалась вниз по ступеням, едва не падая, цепляясь за перила. Выскочив на улицу, судорожно вдохнула холодный воздух — и только тогда осознала весь масштаб случившегося. Ее предали — подло, грязно, без тени стыда.
Следующие дни Наталья будто существовала на автопилоте. На работе почти не разговаривала, к еде не притрагивалась. Людмила с Зоей обменивались тревожными взглядами, но расспрашивать не решались. Дома она капала в стакан валерьянку и подолгу смотрела в одну точку. В голове навязчиво крутилась одна и та же мысль: «Останься я тогда — все было бы иначе. Позови его к себе — и не сидела бы сейчас одна. Из-за своей правильности осталась ни с чем».
Ее разъедала ненависть. К Екатерине, к Дмитрию, но сильнее всего — к самой себе. За осторожность, за принципы, которые в итоге оставили ее ни с чем.
Через неделю раздался звонок. Это была Людмила, и голос ее звучал непривычно — с тревогой.
— Наталья, ты сейчас сидишь? — осторожно спросила она.
— Сижу. Что случилось?
— Ты про Екатерину слышала?
— Нет. И не собираюсь.
— Она в больнице, — выпалила Людмила. — В гинекологическом отделении. Говорят, там что-то серьезное. Инфекция какая-то.
Наталья замерла, прижав трубку к уху.
— Что значит «инфекция»?
— А то и значит. У Дмитрия оказалась болезнь… венерическая. Он знал, но молчал, лечиться не хотел. Ей передалось. Теперь Екатерина лежит в стационаре. А этот как только узнал — исчез.
Слушая, Наталья почувствовала, как внутри постепенно ослабевает тугой узел. Боль и унижение смешались с темным, почти животным удовлетворением.
— Значит, сама виновата, — тихо произнесла она. — Сама постель расстелила… Что за инфекция?
— Неприятная история, — вздохнула Людмила. — Тебе повезло, что не связалась. Екатерина, конечно, сама не без головы… но все равно жаль. Может, съездим к ней?
— Нет, — твердо ответила Наталья. — Я не поеду. Она мне больше не подруга.
Положив трубку, она подошла к окну. Сквозь разорванные облака пробивался бледный солнечный луч. Наталья смотрела на свет и ощущала, как в груди медленно разливается странное чувство — не злорадство, нет. Скорее, ощущение восстановленной справедливости.
Где-то глубоко внутри шевельнулась неприятная мысль: «А ведь на ее месте могла оказаться я». От этого становилось и страшно, и oddly спокойно — словно судьба в последний момент отвела беду.
Она села за стол, налила чай и вдруг осознала: ей больше не хочется ни с кем делиться, никому звонить — даже Людмиле. Она осталась одна — в тихой, аккуратной квартире, без мужчины, без подруги, без иллюзий. И впервые за долгое время это одиночество не давило. Оно было платой за чистоту. А чистота, как выяснилось, уберегла ее.
Дмитрий больше не появлялся. Его номер замолчал окончательно, анкета с сайта знакомств исчезла, словно ее никогда не существовало. Екатерина, по слухам, вышла из больницы совсем другой — осунувшейся, раздраженной. Наталье она не звонила. Да и сама Наталья к этому не стремилась.
Они столкнулись случайно спустя полгода — встретились взглядами в супермаркете. Екатерина первой отвела глаза. Наталья же смотрела спокойно, без ненависти и жалости — как на постороннего человека.
Выйдя из магазина, она направилась домой. К своему одиночеству, которое больше не казалось ей наказанием.