Ярослав Юрченко колебался. Я ощущала, как он напряжён — мышцы под его рубашкой словно превратились в камень.
— Вы работаете в институте? — спросила я, сама не понимая, зачем.
Виктор Шиманский взглянул на меня.
— Да.
— В каком?
— В закрытом.
Это слово мне было знакомо. Отец иногда упоминал: закрытые учреждения, секретные темы, особый режим. Туда не попасть без допуска, и о работе там говорить нельзя.
— Вы там фотографируете? — уточнила я.
— Нет. Я занимаюсь разработкой оптики.
— А для чего?
Он надолго замолчал. Потом произнёс почти неслышно:
— Чтобы можно было видеть очень далеко. На огромные расстояния.
Тогда я этого не поняла. Но кажется, Ярослав Юрченко понял всё сразу.
Он протянул камеру обратно.
— Снимки, — напомнил Виктор Шиманский.
Ярослав Юрченко достал из кармана фотографии. Пять штук. Остальные мы спрятали — на всякий случай.
Виктор Шиманский пересчитал их. Его лицо нахмурилось — он знал точное количество кадров на плёнке. Но ничего не сказал вслух.
— Ступайте домой. И молчите об этом всем — родителям, друзьям, учителям. Вы ничего не находили и ничего не видели. Поняли?
Мы кивнули в ответ.
Дверь захлопнулась за спиной Виктора Шиманского.
Мы остались стоять на лестничной площадке. Снизу тянуло запахом борща. Где-то играло радио — мужской голос зачитывал последние новости дня.
— Пойдём, — сказал Ярослав Юрченко тихо.
Мы пошли прочь оттуда молча, избегая встречаться взглядами друг с другом.
Я всё прокручивала в голове это слово: закрытый институт… оптика… видеть далеко…
С какой высоты нужно смотреть вниз, чтобы наш пятиэтажный дом казался крошечной коробочкой от спичек?
***
Я собиралась рассказать об этом отцу. Действительно собиралась…
Но каждый раз при его возвращении с работы – усталом и пропахшем машинным маслом вперемешку с табаком – слова будто застревали у меня в горле и не выходили наружу. Отец раньше служил в авиации, потом трудился на оборонном заводе – он знал о вещах под грифом «секретно». И мне становилось страшно: а вдруг он поймёт то, чего мы сами до конца не осознали?
А если мы сделали что-то ужасное?
Ярослав Юрченко хранил молчание. Анатолий Коваленко тоже ничего не говорил. Мы даже между собой перестали обсуждать случившееся – будто само наше молчание могло нас уберечь от последствий того дня.
Прошла неделя… затем ещё одна… Жизнь вернулась к привычному ритму: школа, домашние задания, обеды дома и качели во дворе… Иногда я ловила себя на том, что подолгу смотрю вверх – туда, где только облака да птицы…
А потом – это было субботним вечером – во двор въехала чёрная машина без опознавательных знаков…
Я сидела на лавочке с книгой в руках; Ярослав Юрченко гонял мяч с ребятами у гаражей; Анатолия Коваленко не было – он болел тогда…
Машина остановилась прямо у нашего подъезда… Из неё вышли двое мужчин в гражданском… но по выражению лиц сразу стало ясно: приехали они неспроста…
Я положила книгу рядом…
Через окно первого этажа я увидела их силуэты на лестнице… Второй этаж… третий… четвёртый…
Пятый…
Сердце ушло куда-то вниз живота…
Прошло полчаса или больше — я уже перестала следить за временем… Просто сидела и ждала…
Наконец они вышли снова…
Между ними шёл Виктор Шиманский… Без вещей… без головного убора… хотя вечер был прохладным: майская прохлада уже стелилась по земле после заката…
Он шагал спокойно… без сопротивления… Руки свисали вдоль тела… Лицо было бледным и неподвижным…
Перед тем как сесть в машину, он поднял голову вверх…
И посмотрел прямо туда — к нашим окнам… На третий этаж… На занавески с мелкими цветочками…
Мне показалось — он смотрит прямо на меня…
Машина скрылась за углом…
Я так и сидела неподвижно… внутри всё опустело и похолодело…
Ко мне подбежал Ярослав Юрченко — видно было по его лицу: он всё видел сам…
— Это из-за нас?.. — прошептала я едва слышно.— Это мы виноваты?..
Он промолчал…
***
Виктор Шиманский больше никогда туда не вернулся…
Квартиру вскоре опечатали… Через месяц пломбы сняли… И туда заселилась молодая семья: мужчина с женой и маленьким ребёнком… Иногда я видела их во дворе… Самые обычные люди… Они даже представить себе не могли, кто жил здесь до них…
О камере мы никому так и не рассказали… Оставшиеся фотографии Ярослав Юрченко уничтожил сам – втроём собрались за гаражами на пустыре; он доставал снимки один за другим и поджигал их спичками…
Я наблюдала за тем, как плёнка скручивается от жара огня; как исчезают наши качели; наши окна; бельё на верёвке перед домом…
Анатолий Коваленко плакал тогда навзрыд… А у меня слёзы почему-то так и не появились…
Осенью отец как бы невзначай спросил:
— Ты случайно не знаешь, куда делся сосед сверху? Тот самый с пятого этажа?.. Виктор Шиманский?..
Я покачала головой отрицательно…
— Увезли вроде бы куда-то,— сказала мама между делом, помешивая суп.— За что именно – кто ж теперь знает? Странный был человек… тихий какой-то…
Отец посмотрел сначала на неё… потом перевёл взгляд на меня… В его глазах мелькнуло что-то непонятное – догадка? тревога?..
Но он промолчал…
И мы тоже промолчали вместе с ним…
***
Шестьдесят четыре года прошло с тех пор…
Жизнь прожита целиком вместе с этой историей внутри меня… Я вышла замуж… родила сына… похоронила родителей… ушла на пенсию…
Ярослав Юрченко уехал сначала в Запорожье; потом перебрался во Львов; умер десять лет назад от инсульта…
Анатолий Коваленко остался жить здесь же – но наши пути давно разошлись: детская дружба часто растворяется со временем…
Но память осталась со мной навсегда —
Камера под кустом…
Фотографии в красной комнате…
Лицо Виктора Шиманского при виде камеры…
Чёрная машина во дворе…
Его взгляд вверх —
на наши окна,
на занавеску
в мелкий цветочек
Кто же он был?
Шпион?
Предатель?
Преступник?
Или просто человек,
оказавшийся жертвой обстоятельств?..
Иногда мне снились те снимки —
вид сверху…
Наши качели такие крошечные…
Моя фигурка у окна —
точка,
муравей
под чужим всевидящим глазом
Кто-то наблюдал нас сверху.
И я так никогда
и не узнала —
кто именно это был
А потом —
в прошлом году —
часть архивов рассекретили
Сын показал мне документы.
Он историк,
занимается изучением советской эпохи.
Сказал:
«Мама,
вот тут кое-что открыли по космической программе.
Тебе может быть интересно»
Про Виктора Шиманского я ему ничего тогда так и не сказала.
Вообще никому никогда об этом
не рассказывала
Шестьдесят лет
эта история жила только во мне одной
Но когда прозвучало:
«космическая программа» —
Что-то щёлкнуло внутри
Видеть далеко…
Очень далеко…
Оптика…
Закрытый институт…