Я попросила сына разыскать. Виктор Шиманский, предположительно 1917 года рождения, трудился в засекреченном научно-исследовательском институте в нашем городе.
Он нашёл.
Виктор Шиманский, 1917–1973. Инженер-оптик. Работал в НИИ-ХХ — номер до сих пор не рассекречен. Занимался разработкой оборудования для спутников.
Для спутников.
Я перечитала это несколько раз.
В шестьдесят втором космическая программа Украины набирала обороты. Полёт Гагарина уже состоялся. Готовились новые миссии. Требовалась оптика — такая, чтобы с орбиты можно было вести съёмку.
Именно её и создавал Шиманский.
Он не был разведчиком или агентом. Он был учёным. Один из тех, кто поднимал страну на новый уровень.
Но документы открывали больше, чем просто факты биографии.
Чтобы откалибровать оптические приборы, нужны были контрольные снимки с большой высоты — с аэростатов, самолётов или любых других платформ, способных подняться достаточно высоко.
И Шиманский — вот это долго не укладывалось у меня в голове — фотографировал свой собственный двор.
Не ради слежки. Не из подозрений. Просто наводил объектив на единственное место, которое знал до мельчайших деталей. Которое мог потом сверить с реальностью глазами.
Свой дом. Свои окна. Те самые качели, мимо которых он проходил ежедневно по пути на работу.
Он трудился в условиях полной секретности. Мог месяцами не покидать территорию института: жил там же, в охраняемом корпусе без связи с внешним миром. И когда выпадала редкая возможность вернуться домой — брал плёнку с собой.
Разглядывал снимки. Узнавал знакомые очертания и линии фасадов. Проверял качество изображения — и одновременно чувствовал тоску по дому.
Выносить плёнку строго запрещалось: это была государственная тайна — параметры спутниковой техники считались сверхсекретными данными. Даже случайный кадр двора мог раскрыть возможности аппаратуры.
Но он всё же выносил её за пределы института. Вероятно, неоднократно. А однажды — потерял её.
В парке, возвращаясь после короткой поездки домой… Плёнка выпала из кармана незаметно: может быть от усталости или задумчивости…
А мы нашли её тогда…
Когда он увидел нас у своей двери с камерой в руках — всё понял сразу.
Но промолчал… Потому что любое объяснение означало бы признание: он нарушил режим секретности и делал это не один раз…
Он надеялся на лучшее: что мы испугаемся и забудем об этом эпизоде навсегда… Уничтожим снимки… Выбросим камеру… И никто ничего не узнает…
Мы почти так и поступили…
Но кто-то всё же узнал правду…
В отчётах значилось: «утечка конфиденциальных материалов». Без уточнений о содержании или источнике информации… Без имён…
Может быть дело было вовсе не в нас – просто сам факт пропажи плёнки стал известен… А может – кто-то действительно донёс… Соседка могла видеть нас у его двери… Или продавщица из магазина – она всегда знала всё про всех… Или кто-то ещё – кого мы даже не заметили тогда…
Это уже не имело значения…
Десять лет лагерей…
За то лишь, что хотел увидеть родной дом снова… За то, что скучал по жизни за стенами института… За то, что оставался человеком среди системы…
Отсидел девять лет… Освободился в семьдесят первом… Умер через два года… Сердце…
Ему было всего пятьдесят шесть…
Я сидела перед монитором и плакала…
Шестьдесят четыре года я была уверена – он следил за нами… Что мы стали жертвами какой-то страшной игры… Что взгляд сверху был взглядом врага…
А оказалось – он просто тосковал по дому…
Хотел проверить – работает ли объектив… Можно ли различить занавески с мелким цветочным узором… Бельё на верёвке… Те самые качели во дворе – возможно те же самые качели, на которых сам катался когда-то до войны… До института… До всего этого…
Он смотрел сверху… Но не как надзиратель или враг… А как человек, которому запретили жить обычной жизнью…
А мы его за это – отправили в лагерь…
Нет… Не мы лично… Это сделала система… Государство того времени…
Но всё равно – именно мы нашли ту плёнку… Мы стояли у его двери молча… Мы ничего не сказали тогда…
Я молчала…
***
Майский вечер был тёплым – таким же тёплым, как тогда много лет назад…
Я вышла на балкон с чашкой чая в руках и пледом на плечах – возраст берёт своё…
Во дворе дети качались на новых качелях – старые давно убрали… Дом тоже изменился: надстроили этажи сверху, обновили фасад и заменили окна… Но само место осталось прежним… Я узнаю его даже с высоты птичьего полёта…
Подняла голову вверх…
Небо было ясное и глубокое майское синее полотно… На востоке уже пробивались первые звёзды… Где-то там кружились спутники — их теперь тысячи — оснащённые камерами и оптикой той самой школы разработки Шиманского…
Может быть сейчас один из них направлен прямо сюда — фиксирует старушку на балконе с чашкой чая под пледом… Запечатлевает детали: занавески у окна соседей; бельё сушится во дворе; дети раскачиваются взад-вперёд под вечерним небом…
Я подняла руку и помахала ему…
Наверное глупо… Спутникам ведь всё равно… Да и ему уже более полувека как нет среди живых…
Но мне стало легче от этого жеста…
– Простите меня, Виктор Семёнович…, – произнесла я вслух тихо.– Мы ведь правда ничего тогда не понимали…
Легкий ветерок тронул занавеску у окна — ту самую старую ткань в мелкий цветочек… Мама давно ушла из жизни — а я храню эту занавеску до сих пор… Она выцвела со временем и стала тоньше бумаги — но держится ещё крепко…
Наверное сверху она хорошо просматривалась сквозь объектив его камеры…
Он смотрел туда оттуда — из своего замкнутого мира лабораторий за высоким забором…
Наводил фокус туда единственный раз за редкие месяцы свободы…
Проверял резкость изображения…
И скучал по дому…
По жизни…
По нам…
А я тогда была восьмилетней девочкой в синей куртке…
Качалась во дворе…
И даже представить себе не могла,
что кто-то смотрит —
не со злобой,
а с любовью —
На этот двор,
на этот дом,
на эту простую жизнь,
которую ему так никогда толком и не дали прожить…
Допив чай до дна,
я поставила чашку рядом
и ещё немного постояла,
глядя вверх —
Туда,
где высоко над землёй
летят спутники
с его оптикой внутри —
наблюдают крыши домов,
окна квартир,
качели во дворах
и бельевые верёвки между балконами —
Следят за людьми,
которые даже представить себе не могут:
их видят сверху —
Очень сверху —
Теперь я знала:
это совсем не страшно —
Это просто —
очень далеко от дома.