И теперь она уже совсем не кажется мне той скромной и застенчивой девушкой, какой показалась при первом знакомстве. В ее взгляде появилась твердость, а в голосе — уверенность. Но уверенность в чем?..
— Я пришла сказать, что больше не могу молчать. Не могу продолжать притворяться, будто меня все устраивает. Я тоже имею право встречать Новый год с тем, кого люблю — так же, как и вы.
На ее волосах и воротнике короткой шубки еще лежит снег — видно, даже у самых младших сотрудников у Ярослава зарплата приличная — но он быстро тает, стекая вниз и превращая мех в мокрые сосульки.
С трудом отрываю взгляд от этой картины и поднимаю глаза на нее.
— А разве Ярослав вам мешает? Он заставляет вас работать в праздники?.. Если хотите, я поговорю с ним… — хотя сама недавно напомнила ей о нашем переходе на «ты», обращаться так к малознакомому человеку по-прежнему непросто.
На корпоративе было иначе: там все быстро сблизились, формальности растаяли сами собой.
— Не нужно говорить с ним обо мне, — губы ее поджимаются с недовольством. — Лучше просто отпустите его. Пусть будет со мной.
Я не сразу понимаю смысл сказанного. Кажется, я ослышалась. Или она выразилась как-то странно… или я просто не так восприняла слова.
— Простите… что вы сказали? — спрашиваю глухо; мой голос звучит приглушенно, словно пробивается сквозь плотную вуаль.
Дарина слегка склоняет голову набок и смотрит на меня с выражением жалости. Но это не та жалость, которая вызывает слезы и желание прижаться к чьему-то плечу. Это другая — холодная и снисходительная, от которой внутри поднимается волна неприятия.
— Между мной и вашим мужем, Ярославом… любовь, — произносит она отчетливо. — И я имею на него такие же права, как и вы.
Мои пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки; ногти впиваются в ладони до боли. Все тело будто застывает в оцепенении: разум яростно отвергает услышанное, но слова уже повисли в воздухе — липкие и неизбежные, как пятно вина на белоснежной скатерти. А сердце колотится так сильно, словно пытается вырваться наружу из груди.
— Это… шутка?.. — спрашиваю я почти шепотом, пытаясь понять смысл этого странного спектакля.
Но если это действительно розыгрыш — то жестокий и абсолютно лишенный юмора.
— Разве можно играть чувствами? — укоризненно бросает она. — Вы ведь старше меня… должны бы понимать такие вещи лучше других.
От этих слов меня едва не качнуло назад: разница между нами всего лет пять-шесть максимум… но из ее уст это прозвучало так снисходительно-приговоряюще: мол, пора уступить место молодым. Она уже мысленно вытеснила меня из моей собственной жизни… разумеется же собой!
Пока я перевариваю очередной удар по самолюбию и здравому смыслу одновременно, она продолжает:
— Вы сказали мне по телефону: он на работе… Но ведь сегодня у всей компании выходной! Он солгал вам лишь затем, чтобы приехать ко мне… провести этот день со мной! Он поздравил меня первым делом утром… подарил подарок… А когда ушел… — ее голос дрожит от нарочито драматичного всхлипа; за такую игру ей бы аплодировали стоя где-нибудь на сцене театра драмы…
Возможно ведь такое образование есть не только у меня одной?
— …и тогда я поняла: без него мне нельзя. Не хочу встречать праздник одна! Есть же примета: как встретишь Новый год – так его весь потом и проживешь! Вот я хочу провести следующий год рядом с любимым мужчиной… а не делить его с вами!
— Делить?.. Со мной?.. — переспросила я машинально; смех сорвался сам собой – нервный и почти истеричный…
Одно из двух: либо эта особа решила поиздеваться надо мной самым изощренным способом… либо весь мир окончательно сошел с ума.