Декабрь пришёл с морозами и вместе с ними принёс Наталье Сергеевне новые обязанности. Накануне праздников Кристина заранее составила перечень того, что нужно успеть по дому: вымыть окна, привести в порядок шкафы, сварить холодец, напечь печенья к приезду гостей.
Записку она протянула Наталье Сергеевне в воскресенье утром, когда та только выбралась из постели.
— Разберётесь? — спросила Кристина, даже не подняв глаз от телефона.
— Разберусь.
— Окна желательно закончить к четвергу. Мои родители приедут, хочу, чтобы квартира выглядела нормально.
Родители Кристины жили в Буче. В пятницу они появились с коробкой конфет и тортом. Уселись за стол, который накрывала Наталья Сергеевна, ели холодец, над которым она возилась почти два дня, и восхищались квартирой.
На саму Наталью Сергеевну они смотрели так, как обычно смотрят на женщину, нанятую помочь по хозяйству: с внешней вежливостью, но без настоящего внимания. Мать Кристины была подвижной, шумной женщиной с блестящим маникюром перламутрового оттенка. Один раз она всё-таки обратилась к Наталье Сергеевне:
— Вы давно здесь живёте?
— С сентября.
— Ясно. Ну и как вам Днепр?
— Пока ещё осваиваюсь.
— Понимаю, конечно, — кивнула женщина и тут же повернулась к дочери, словно разговор был закрыт.
Новогоднюю ночь Наталья Сергеевна вроде бы провела со всеми. Она сидела за праздничным столом, улыбалась, когда нужно было улыбаться, поднимала бокал вместе с остальными. Но незадолго до полуночи Кристина вдруг произнесла:
— Ой, Наталья Сергеевна, вы, наверное, уже устали. Идите полежите, отдохните.
Наталья Сергеевна вовсе не чувствовала усталости. Ей было шестьдесят три, а не девяносто. Но спорить она не стала. Поднялась, пожелала всем счастья в новом году и ушла в свой угол.
За стеной били часы, кто-то смеялся, голоса становились всё громче. Наталья Сергеевна лежала в темноте и думала о прошлой новогодней ночи в Броварах. Тогда она была у Татьяны. Они пели старые песни под гитару, говорили обо всём на свете, и в груди стояло такое тёплое, полное чувство, что от него хотелось плакать.
В январе Наталья Сергеевна стала чаще звонить Татьяне. Та жила у дочери в Сумах. Полной свободы у неё тоже не было, но зато имелась отдельная комната и ключ, который лежал в её собственной сумке.
Они беседовали по полчаса, пока Дмитрий и Кристина были на работе.
— Наташа, ты только держись, — повторяла Татьяна.
— Держусь.
— Может, всё-таки поговоришь с ними? Спокойно объяснишь. Они же взрослые люди.
— Я уже пыталась.
— И что?
— Дмитрий говорит, что я преувеличиваю. Кристина молчит, а потом два дня ходит с таким лицом, будто я ей всё испортила.
— И что ты думаешь делать дальше?
— Не знаю, Таня. Честно, не знаю.
Февраль выдался особенно тяжёлым. То ли морозы давили сильнее обычного, то ли Наталья Сергеевна наконец начала замечать в себе то, на что раньше старалась не смотреть.
Она стала лишний раз опасаться выходить на кухню, если дома была Кристина. Ела торопливо, почти не чувствуя вкуса, и сразу возвращалась в свою нишу. Говорила всё тише, будто боялась занять в квартире слишком много места даже голосом.
Ночами она часто просыпалась около трёх. Лежала с открытыми глазами, смотрела в темноту, и в голове по кругу ходили одни и те же вопросы: зачем она согласилась переехать, зачем продала дом, зачем отдала деньги, и что теперь с этим всем делать.
Всё чаще она думала о материнской жертвенности. Где проходит черта между любовью и собственной слепотой? Когда забота становится не добротой, а глупостью? В молодости ей казалось, что эти вещи стоят рядом и почти не отличаются друг от друга. Будто одно незаметно перетекает в другое.
Теперь Наталья Сергеевна понимала: отличие есть, и немалое. Настоящая жертва начинается там, где человек сам выбирает отдать свои силы и ясно понимает, ради чего это делает. А если тебя просто используют, а ты терпишь, молчишь и называешь это любовью, — это уже совсем другое. Только точного слова для этого она пока подобрать не могла.
В первых числах марта всё вспыхнуло из-за блюдца.
Самого обыкновенного блюдца из сервиза, который Кристина купила годом раньше и берегла почти как драгоценность. После ужина Наталья Сергеевна мыла посуду. Блюдце выскользнуло из влажных пальцев. Оно было тяжёлое, а суставы в последнее время всё чаще давали о себе знать.
Керамика ударилась о пол и разлетелась на несколько частей. Звук вышел резкий, звонкий. Кристина мгновенно появилась на кухне.
— Что случилось?
— Случайно, Кристин. Из рук выпало.
Кристина посмотрела на осколки, потом на Наталью Сергеевну, затем снова опустила взгляд на пол. Её лицо изменилось так, будто на светлый день внезапно наползла тёмная туча.
— Это из моего сервиза.
— Я понимаю. Прости, пожалуйста.
— Я этот заказ три месяца ждала. Три месяца. В наборе было восемь предметов, теперь семь.
— Я попробую найти такое же.
— Где вы его найдёте? Это была лимитированная коллекция. — Кристина говорила ровно, без крика, но от этого её тон становился ещё неприятнее. — Наталья Сергеевна, вы вообще можете быть аккуратнее с вещами?
— Кристина, я правда не нарочно.
— У вас всё не нарочно. Картошка тоже случайно разваривается, полотенца случайно лежат не там, теперь вот и посуда случайно бьётся.
Наталья Сергеевна стояла над осколками и смотрела вниз. На белой керамике ещё виднелся тонкий синий рисунок. Блюдце, видно, было недешёвым — это чувствовалось даже по плотности черепка.
— Я сейчас всё уберу.
— Уберите.
Кристина развернулась и вышла.
Вечером вернулся Дмитрий. Кристина уже успела рассказать ему о разбитом блюдце. Он зашёл на кухню в тот момент, когда Наталья Сергеевна домывала кастрюлю.
— Мам, ну как можно быть такой невнимательной?
— Дим, оно выскользнуло. Руки болят.
— Мам, так нельзя. Кристина очень расстроилась.
— Я понимаю.
— Понимаешь, а сервиз уже испорчен. — Он сказал это не со злостью, а устало, и именно эта усталость почему-то ударила больнее всего. — Просто смотри внимательнее, ладно?
— Хорошо, Дим.
Он ушёл. Наталья Сергеевна вытерла руки и повесила полотенце идеально ровно, чтобы и к нему никто не смог придраться.
Потом она вернулась в свою нишу и легла. Раскладушка под ней жалобно скрипнула. За стеной Дмитрий и Кристина тихо разговаривали. Слова разобрать было нельзя, но интонации слышались отчётливо. Кристина говорила спокойно, с обидой. Дмитрий отвечал коротко, как человек, который не хочет продолжать разговор, но вынужден.
Впервые за эти месяцы Наталья Сергеевна думала не о том, где она допустила ошибку, а о том, как ей жить дальше. Это было совсем другое чувство. Решения ещё не было, но внутри уже начиналось движение.
Утром она встала в шесть, пока все спали. Сварила себе кашу, позавтракала в тишине, не включая телевизор. Потом взяла телефон и написала Ирине, старой знакомой, которая уже много лет жила в Ирпене.
Когда-то Ирина работала вместе с ней в Броварах, потом переехала к дочери. Позже дочь вышла замуж и уехала в Канев, а Ирина осталась одна в двухкомнатной квартире.
«Ира, привет. Ты случайно не слышала, где можно недорого снять комнату или маленькое жильё? Хочу поискать варианты».
Ответ пришёл почти сразу. Ирина всегда читала сообщения быстро.
«Наташ, у моей соседки тётя Тамара сдаёт комнату в Ирпене, недалеко от меня. Узнать подробности?»
«Узнай, пожалуйста».
Это был совсем маленький шаг — размером с осколок того самого разбитого блюдца. Но Наталья Сергеевна вдруг ощутила, будто в душной комнате немного приоткрыли форточку.
В тот же день Кристина велела ей отнести посылку в отделение почты. Просьбой это не выглядело. Она бросила фразу через плечо, застёгивая сапоги:
— Наталья Сергеевна, на тумбочке пакет лежит. Его нужно отправить, я не успеваю.
Наталья Сергеевна оделась, взяла посылку и поехала. На почте пришлось простоять почти сорок минут. После этого она зашла в небольшую булочную, купила себе сдобную булочку и съела её на лавочке возле магазина.
На улице было зябко, но никто не говорил ей, как держать пакет, куда смотреть и почему она сидит без дела. Наталья Сергеевна откусывала мягкую булочку и впервые за долгое время чувствовала себя почти свободной.
Через три дня Ирина написала, что комнату можно посмотреть. Наталья Сергеевна дождалась, когда Дмитрий и Кристина уйдут на работу, собралась и поехала в Ирпень.
Комната оказалась небольшой — примерно двенадцать метров. Квартира была двухкомнатной, и хозяйка, тётя Тамара, занимала большую комнату.
Тёте Тамаре было около семидесяти. Крупная женщина с открытым добрым лицом, она почти каждую фразу заканчивала словом «понимаете».
Кухня и ванная были общими. Хозяйка сразу предупредила:
— У меня тихо, я не шумная, гостей почти не принимаю. Вы мне с первого взгляда понравились, понимаете.
Наталья Сергеевна подошла к окну. Во дворе росла берёза, рядом виднелась детская площадка. Самый обычный двор, каких тысячи. Но это было её окно. Её стена. Её дверь, которую можно будет закрыть изнутри.
— Сколько вы хотите за комнату?
Тётя Тамара назвала цену. Для пенсии сумма была ощутимой. Не неподъёмной, но такой, что придётся считать каждую гривну и отказываться от лишнего. Наталья Сергеевна понимала: если сильно постараться, она сможет потянуть.
— Я подумаю.
— Только вы долго не тяните. Комната хорошая, желающие найдутся, понимаете.
В дороге обратно Наталья Сергеевна мысленно пересчитывала деньги. Пенсия, оплата жилья, продукты, лекарства. После всего оставалось совсем немного. Почти ничего. Значит, придётся говорить с Дмитрием о деньгах, полученных за дом.
Она откладывала этот разговор не потому, что боялась сына. Ей всё ещё хотелось верить, что до этого не дойдёт. Что Дмитрий однажды сам заметит, как она живёт, подойдёт и скажет что-нибудь настоящее. Не дежурное, не между делом, не с телефоном в руке.
Но он не подходил. Возвращался с работы уставший, ужинал, садился перед экраном, иногда смеялся чему-то своему. У него была отдельная жизнь, в которую Наталью Сергеевну никто не звал.
В середине марта она всё-таки решилась.
Выбрала воскресное утро, когда Кристина уехала к родителям. Дмитрий сидел на кухне, пил кофе и листал что-то в телефоне.
— Дим, можно тебя спросить?
— Спрашивай, — сказал он, не поднимая головы.
— Посмотри на меня, пожалуйста.
Дмитрий всё же оторвался от экрана. В его взгляде было выражение, которое Наталья Сергеевна раньше называла ленивым. Это не была злость. И даже не раздражение. Просто лицо человека, которого потревожили слишком рано, а он ещё не решил, стоит ли включаться в происходящее.
— Я хочу поговорить о деньгах за дом.
— Мам…
— Дай мне сказать. Мне нужна часть этой суммы. Я хочу снять себе жильё.
Он посмотрел на неё уже внимательнее. Прежняя сонная рассеянность исчезла.
— Зачем тебе отдельное жильё?
— Потому что мне здесь плохо.
— В смысле плохо? Чего тебе не хватает?
Наталья Сергеевна положила руки на стол, чтобы они не дрожали.
— Дим, мне нужна своя комната. Я больше не могу спать в проходе.
— Это не проход, а…
— Я знаю, где я сплю. Мне нужны деньги.
Дмитрий замолчал и поставил кружку на столешницу.
— Мам, деньги вложены. Я ведь тебе говорил. Просто так их сейчас не достать.
— Сколько можно вернуть? Хотя бы часть.
— Мам, ты сама всё усложняешь.