Вам у нас понравится!
— Зоряна, ты снова стираешь цветное на сорока градусах? Это же медленное уничтожение ткани, посмотри, уже ворс полез.
Голос Галины доносился из ванной, перекрывая плеск воды и гул вытяжки. Я осторожно отодвинула вилку к краю тарелки, ощущая, как внутри поднимается глухая волна раздражения. Аппетит исчез в одно мгновение, будто кто‑то щёлкнул выключателем.
— Галина, мы ведь просили тебя не раз, — Богдан, мой муж, даже головы не поднял от смартфона, пролистывая новости. — Не нужно там ничего инспектировать, это наша ванная и наши вещи.
— Я ничего не инспектирую, я оберегаю ваше добро! — дверь распахнулась с нарочитым скрипом.
На пороге возникла она — торжественная и непреклонная, словно стихийное бедствие. Двумя пальцами Галина брезгливо держала мои чёрные кружевные трусики, глядя на них так, будто перед ней было что‑то непристойное и опасное.
Галина обожала копаться в моём грязном белье.
И это вовсе не образное выражение. Это было её увлечение, её странное призвание. Она считала своим долгом быть осведомлённой о каждом сантиметре нашей изнанки.
— Сплошная синтетика, — вынесла она вердикт, потрясая кружевом перед лицом сына. — Зоряна, потом будет раздражение, а вы ещё удивляетесь, что детей нет. От этой синтетики парниковый эффект, организм и блокирует репродукцию.
Она швырнула бельё обратно в корзину, нарочно оставив крышку открытой. Тяжёлый сладковатый запах её дешёвого лака для волос уже вытеснял из воздуха мой любимый кондиционер с жасминовыми нотками.
— Галина, — я старалась говорить спокойно, глядя ей прямо в переносицу. — Это мои вещи и моя корзина. Пожалуйста, закройте дверь и вернитесь за стол.
— Ой, какие мы ранимые стали, слова не скажи, — фыркнула она, вытирая руки о своё вафельное полотенце, которое неизменно приносила с собой. — Я же для вас стараюсь. У Богдана носки уже неделю валяются непарные. Кто их складывать будет, Пушкин или святой дух?
Она прошла на кухню, отодвинула стул и уселась на моё место, как хозяйка. Всё началось три месяца назад, когда она решила, что нам «тяжело справляться с бытом», и ввела обычай воскресных визитов. Я готовила обед, стараясь угодить, а она тем временем устраивала беспощадный аудит.
Сначала всё выглядело безобидно: «подровняла полотенца», «расставила шампуни по росту», «протёрла зеркало». Со временем это переросло в полноценный досмотр с комментариями и выводами. Моя ванная, единственное место, где можно было запереться и перевести дух, превратилась в проходной двор.
Я ощущала себя беззащитной, даже если была закутана в плотный шерстяной свитер.
— Галина, давай чай попьём, котлеты стынут, — Богдан наконец убрал телефон, заметив моё состояние. — Зоряна, сделай нам чай, пожалуйста.
Я поднялась, чувствуя, как от напряжения подкашиваются ноги. Внутри всё полыхало, но снаружи я оставалась спокойной, как ледяная скала.
— Конечно, — ответила я, доставая чашки. — Вам с бергамотом или зелёный?
— С ромашкой, — коротко бросила Галина, подвигая к себе тарелку. — После того ужаса, что я увидела в вашей корзине, мне нужно успокоить нервы.
Следующая неделя тянулась вязко и тяжело, напряжение можно было резать ножом. Я поймала себя на том, что сортирую бельё уже не по цвету, а по степени «приличности», будто готовлюсь к строгой таможенной проверке.
Эти дни прошли в той же липкой атмосфере. Я снова и снова перебирала вещи, думая не о ткани и режиме стирки, а о том, насколько они «допустимы» для чужих глаз, словно в доме действовал особый устав.
Старые удобные хлопковые футболки я прятала на самое дно, надеясь, что она не станет рыться так глубоко. Красивое, но «синтетическое» бельё в панике запихивала в наволочки или карманы халатов. Постепенно я сходила с ума в собственной квартире.
— Богдан, это ненормально, мы живём как в казарме, — шептала я вечером в темноте. — Она перебирает наши трусы, буквально вдыхает нашу жизнь.
— Зорян, ну она пожилой человек, у неё свои страхи и странности, — вздохнул Богдан, обнимая меня. — Она же не ворует их, просто… заботится так, как умеет. У неё такой язык любви.
— Это не забота, Богдан, это тотальный контроль. Она метит территорию, показывая, кто здесь главная.
— Не драматизируй. Скажи ей твёрдо «нет», она поймёт.
— Я говорила. Ты же видел, чем это заканчивается.
— Тогда скажи ещё раз. Или давай я попробую поговорить с ней мягко. В крайнем случае повесь замок на корзину.
Замок на плетёной корзине для белья? Я представила эту абсурдную сцену: я с ключом, как надзиратель, а Галина требует допуск к «объекту».
В среду я вернулась домой раньше обычного, отменив встречу с подругой. Дверь оказалась не заперта, хотя мы всегда закрывали её на два оборота. У Галины были собственные ключи — «на случай пожара, потопа или если вам станет плохо».
Я вошла тихо, стараясь не стучать каблуками по ламинату. Из ванной доносилось странное шуршание и приглушённое бормотание. Подойдя ближе, я увидела, что дверь приоткрыта всего на пару сантиметров.
Галина восседала на бортике ванны, словно на троне. Перед ней на стиральной машине лежали аккуратно разложенные стопки нашего белья. Стопка Богдана: белые носки, чёрные носки, футболки, свернутые трубочкой. Моя — бюстгальтеры, колготки, домашние шорты.
Она склонялась к ним всё ниже, втягивая воздух так сосредоточенно, будто пыталась уловить нечто скрытое между волокнами ткани.