Стул напротив моего стола пустовал. Серый, пластиковый, с истёртым сиденьем — за двенадцать лет работы на нём перебывало сотни людей, но ощущение было такое, будто он никому не принадлежит. Я свыкся с этим чувством — пустой кабинет, пустая квартира, пустота где-то внутри.
Шёл четвёртый час приёма. Апрель вступал в свои права: за окном исчез последний грязный сугроб. Я пробежался глазами по списку — оставались двое. В этот момент дверь распахнулась.
Женщина вошла, и я по привычке указал ей на стул. Она присела, аккуратно поправила воротник блузки — застёгнутой под самое горло, выглаженной так, что ткань будто похрустывала, — сложила руки на коленях. В её облике всё выглядело опрятным: причёска, сумка, осанка. Одежда при этом была простой, недорогой — такие детали я замечал автоматически. Профессиональная деформация.
— Здравствуйте, — произнесла она.
Голос низкий, спокойный. Тихий, но слова звучали отчётливо, словно она заранее их проговаривала.
Я открыл электронную карту. Новый пациент. Фамилия ни о чём не говорила.
— Что вас беспокоит?
Она замешкалась.
— Голова. По утрам иногда кружится.
Я прошёлся по стандартному списку вопросов. Давление? В норме. Зрение? Без жалоб. Хронические болезни? Нет. Измерил давление — сто двадцать на семьдесят пять. Проверил зрачки, рефлексы. И уже через десять минут стало ясно то, что я понимал почти о каждом третьем пациенте: объективных проблем нет.
— Осмотр не выявил ничего серьёзного, — сказал я. — Головокружение может быть связано с переутомлением. Вы достаточно спите?
Она кивнула. Затем отрицательно качнула головой. И снова согласилась.
— Не очень. Мы переехали.
— Недавно?
— Три месяца назад.
Я внёс рекомендации в карту: режим сна, прогулки, витамин D. В этот момент в её сумке завибрировал телефон. Она вздрогнула, достала его — и я мельком увидел заставку. Молодой парень, худощавый, с резкими скулами. Черты показались знакомыми, но она быстро перевернула телефон экраном вниз и убрала обратно.
— Простите, — сказала она, избегая моего взгляда.
Я протянул распечатанные рекомендации. Она взяла лист, но не спешила уходить. Сидела и смотрела — не на бумагу, не на монитор, а прямо на меня. Не так, как обычно смотрят пациенты. В её взгляде было ожидание, словно она пыталась что-то разглядеть в моём лице.
— Спасибо, — наконец произнесла она и поднялась.
Дверь закрылась. Я откинулся в кресле, машинально сжал кулаки — старая привычка, костяшки побелели — и уставился в экран.
Имя в карте. Год рождения — девяностый. Мой год. Новый адрес, перевод из другого города.
Меня не отпускало странное ощущение. Не голос, не взгляд — а чувство, что я уже видел, как она садится на этот стул. Именно так — спина прямая, колени сведены.
Я закрыл карту и пригласил следующего пациента.
Вечером, вернувшись в пустую квартиру, я разогрел гречку и ел, стоя у окна. Жилище выглядело так, будто здесь не живут, а лишь ночуют. Одна кружка у раковины. В коридоре — вешалка с двумя куртками, зимней и осенней. Холодильник гудел напряжённо — единственный постоянный звук, если не считать крана, который я всё откладывал починить. После развода прошло два года, а второй табурет к кухонному столу я так и не купил. Некому было на нём сидеть.
Маричка забрала посуду, шторы и моё желание что-либо менять. Я не сопротивлялся. Подписал бумаги, отдал машину и вернулся к привычному расписанию. Поликлиника оставалась на месте. Люди приходили, жаловались, уходили. Моя жизнь свелась к измерению давления и направлениям на анализы — пять дней в неделю, с восьми до четырёх.
И вот я стоял с тарелкой гречки и думал о женщине с идеальной осанкой. Пытался вспомнить, откуда знаю эту манеру сидеть. Невозможность вспомнить раздражала.
Через неделю она появилась снова.
Увидев фамилию в списке, я удивился. Открыл карту, прочитал имя.
Ярина.
Меня будто толкнули.
Ярина. Одиннадцатый «Б». Девяностый год рождения. Наша школа. Наш выпускной.
Под столом я снова сжал кулаки и уставился в монитор, пока она входила в кабинет. Та же блузка с аккуратным воротником. Та же выправка. Она опустилась на стул, и теперь я смотрел на неё уже иначе — понимая, кто передо мной.
Ну конечно. Ярина. Тихая девочка за первой партой, которая складывала тетради идеально ровной стопкой и никогда не тянула руку, даже когда знала правильный ответ. Почти двадцать лет — срок немалый. Меняются лица, фигуры, тембр голоса. Но привычка сидеть — прямо, со сведёнными коленями и ладонями поверх — осталась прежней. Я видел её такой в классе: первый ряд, правая парта.
— Что сегодня беспокоит? — спросил я, удивившись, насколько ровно звучит мой голос. Профессионализм спасает, когда внутри всё сжимается.
— Горло, — ответила она. — Больно глотать.
Я осмотрел её. Слизистая чистая, без покраснений и отёков.
— Горло в порядке.
Она шумно выдохнула, и я заметил, как едва заметно дрогнули её пальцы.
— Ярина, — произнёс я.
Она вздрогнула.
— Ты ведь из одиннадцатого «Б»?
Пауза затянулась. Она подняла глаза и кивнула.
— Я думала, ты меня не узнаешь.
— Сначала не узнал, — честно сказал я. — Неделю назад не понял. А потом увидел имя в карте — и всё вспомнил.
Её губы чуть тронула улыбка, но она тут же исчезла.
— Как ты? — спросил я и сразу ощутил неловкость. Как можно уместить девятнадцать лет в один вопрос?
Она на мгновение отвела взгляд, будто собираясь с мыслями, и тихо вдохнула, готовясь ответить.